Изгнанник
Шрифт:
Кот недовольно задёргал хвостом, давая понять не-волшебнику, что поглаживания ему надоели, и скоро в ход пойдут коготки. Габриэль дотронулся до лёгких, и они завибрировали, издавая высокочастотный звон. Кот вцепился зубами в гладившую его руку и злобно заурчал. Вибрации, что не-волшебник так долго настраивал, сбились, и, кажется, стали хуже. Рёв аккорда вонзился иглами в голову, словно кто-то ударил по всем клавишам фортепиано одновременно. Габриэль отдёрнул от кота руки и схватился за голову. Кот забился в припадке. Из его рта пошла пена. Через несколько секунд припадок прекратился. Кот обмяк. Нестройный аккорд затих, и больше ни один звук не проникал сквозь ладонь, а вселенная раскололась на части.
В
Габриэль влетел в спальню, с шумом захлопнул дверь и опустился под дверью на пол. Его трясло. Он придержал сбитое дыхание, прислушиваясь к звуками из коридора, но в коридоре было тихо, хотя, когда он бежал, ему казалось, все уже знают о том, что он сделал, и бегут, дабы сотворить то же самое с ним. Ему чудился топот и крики прислуги. Он сидел на полу под дверью, дрожал и не мог встать, и не сразу заметил записку, что находилась прямо под его вспотевшей ладонью. Кто-то подсунул записку под дверь, пока его не было в комнате. Габриэль развернул записку. Руки тряслись, текст читался с трудом.
«Ты продолжишь убивать, пока не обучишься. Возвращайся, и мы научим тебя исцелять».
Едва прочитав записку, Габриэль принялся разрывать её. На две, на четыре, на восемь частей… Судорожно подбирал с пола крошечные кусочки и разрывая их кончиками ногтей, затем разметал их по полу, царапая ногтями ковёр, и испугался, что кто-то может найти эти бумажки и заподозрить о послании. Кому-то обязательно будет дело до кучи мусора, и он соберет по кусочкам пазл… Габриэль принялся сгребать их в кучу, схватил, смял и даже попытался съесть. И почему они не исчезли, как тот золотой шар?!
Не-волшебник заперся в ванной, где было темно и безвременно. Жуткая душевая кабинка скрывала за шторой чудище из канализации, в деревянной купели булькал водяной, плитка на полу была холодной и мокрой. Габриэль обнимал колени. Но не так, как обнимают себя, а как обнимают кого-то. Капал кран. Громко, как колокол. Звук откликался от стен, наполнял эхом комнату. Кап. КАП. Капли падали, словно не в купель, а на макушку. Кап… и звук разлетался пульсацией внутри головы.
Габриэлю казалось, что под дверью скребётся кот, мёртвый и злой. Габриэль представлял, какие у него острые когти и хищные клыки, а морда испачкана в этой вытекшей из него мерзкой жидкости. Кот хочет вгрызться ему в горло. И сейчас, если Габриэль откроет дверь, кот набросится и прокусит ему артерию.
— Уйди, прости меня, я не нарочно, уйти, не трогай меня… — умолял Габриэль кота, а он скрёбся и скрёбся.
Габриэль зажимал уши, прятался за купелью, а потом так и уснул на мокром полу, и приснился ему лес. Тёмный-тёмный! Будто Габриэль шёл по тропе, а по кустам шуршали змеи, которых не было видно, и в их шипении Габриэль слышал: «Иди к намшшш, мы научим тебя исцелятьшшшш». Он дошёл до дерева, на стволе которого из дупла и сучков нарисовалось изуродованное лицо. Лицо улыбнулось и отрыгнуло дуплом ворону. Раздалось противное мяуканье, и Габриэль посмотрел вверх. На ветке сидел Ло, и его глаза ярко светились. Ло зарычал, прыгнул с ветки на лицо не-волшебника и впился в его глаза когтями.
Габриэль проснулся от своего крика.
И снова оказался в ванной. Капал кран, звук отдавался эхом. А под дверь скрёбся мёртвый кот.
Исчезновение Габриэля домашние заметили только на утро следующего дня. Тина и Хорькинс обыскали весь дом, и не найдя его, решили, что он в ванной в своих апартаментах. Единственное место, куда они не заглядывали. Тина и Хорькинс вместе принялись стучать, уверенные,
что Габриэль заперся там. Тина умоляла открыть и волновалась, что он очень тяжело переживает событие прошлой ночи. Хорькинс угрожал рассказать отцу. Они по очереди просили открыть дверь, а Габриэлю чудилось, что если сейчас он впустит кого-то из них, в ванную проникнет убитый им кот. Он обнимал себя за колени и слушал, как капает кран.— Он точно там?
— Где ещё ему быть?
— Он там жив?
Тина ахнула и заколотила сильнее. Удары её кулака едва не сшибали дверь.
— Гэбриэл Раймонд Манриоль, немедленно открой, или твой отец… его точно отправят в предсмертник! — крикнул Хорькинс.
Дверь распахнулась. Вернее, сперва резко дёрнулась, ударив Хорькинса по лбу, а распахнулась секундой позже. Габриэль с удовольствием подметил, что расшиб Хорькинсу лоб. Прямо на глазах на лбу Хорькинса росла огромная шишка. Габриэль смотрел на неё, сжимал побелевшими пальцами ручку двери и вполне мог ударить ещё. Чувствуя это, Хорькинс попятился
— Оставьте меня в покое.
Их взгляды пересеклись, разве что не сверкнули, как лезвия мечей. Хорькинс проиграл схватку. Ушёл, держась за лоб и причитая. Его стоны и оханья были слышны на весь дом. Будучи побитым и очень несчастным, он спустился в погреб за бутылкой. Тина робко стояла подле распахнутой двери. Габриэль держался за ручку и смотрел под ноги. Его длинные волосы неряшливо висели вдоль лица, влажные, свалянные в сосульки.
Голос Тины прозвучал жалобно:
— Я принесла поесть… — она потянула к юноше руки, не то просто притронутся, не то обнять, а когда он взглянул на неё, отпрянула.
— Уйди, — сказал он тихо. — Ничего не говори. Просто уйди.
Она стояла. Смотрела на оставленный поднос, открыла рот и тут же закрыла.
— Не запирайся, ладно?
Он не ответил.
Больше они его не побеспокоили.
Тина зашла к нему ближе к ночи. Обнаружила его спящим в ванной на полу. Помогла встать, и сонного проводила до кровати.
***
Несколько дней Габриэль блуждал в сонном оцепенении и забывал поесть. Еду, что приносила Тина, тайно выбрасывал. Потерял расчёску, и волосах появились колтуны. Спальня отца была клеткой, потерявшей птицу. Габриэль мог заходить туда, трогать вещи, сидеть за столом, переставлять фарфоровых уточек и лежать на кровати. Железные монстры — аппараты с дыхательными масками напоминали о неизбежности, и Габриэль добивал себя фантазиями о том, что когда-нибудь всё, что у него останется, это воспоминания; беззвучно рыдал в подушку, а потом смотрел на пятна, которые так и не отстирались.
Странным образом день и ночь поменялись местами. Габриэль просыпался с рассветом, а потом понимал, что это не рассвет, а закат, и снова ложился спать.
Однажды утром (на закате?) Габриэль услышал звон бубенцов прямо под окнами. Сполз с кровати и подошёл к окну. Раздвинул шторы, и свет ударил в лицо, Габриэль ослеп и хотел уйти, но звон бубенцов сделался громче. Прозрев, Габриэль увидел во дворе подъехавшую к дому карету. На её крыше был шпиль с двумя переплетёнными друг с другом змеями. Карета была из храма.
Сердце юноши едва ли не остановилось
Солнечный день обрушился громовыми раскатами.
Папа умер.
Габриэль не почувствовал ни ужаса, ни облегчения. Он стоял и смотрел на карету, как из неё выходит сама верховная жрица, и по мере того, как она приближалась к их дому, догадка не-волшебника укреплялась. Обычно, о смерти родственника сообщали служители храмов. Считалось, что они делают это деликатнее лекарей, но сама Тиоланта сообщала о смерти всего дважды. Когда умер настоятель главного храма Тэо и один из ведущих лекарей с мировым именем. Сейчас она пришла в дом, чтобы сообщить о смерти самого известного в Тэо алхимика.