Изгнанник
Шрифт:
Габриэль замер посреди комнаты. Глупый, взъерошенный. С мокрыми волосами. Его обняли, и прикосновение было болезненным. Виноватым.
— Ты переживаешь из-за изгнания, — Габриэль уткнулся носом в его плечо, Раймон шептал где-то сверху, и его дыхание грело макушку. — И я тоже. Я думаю об этом каждый день. Но ни ты, ни я не можем ничего исправить… Изгнание никогда не станет причиной нашей разлуки. Я нашёл тебе хорошее место. Тебе обязательно станет легче, как только ты побываешь там. Тебе там понравится.
Габриэль закрыл глаза и вдруг понял, как ужасно устал. Как всё болит, как тепло от прикосновений и как холодно там, где нет Его рук. Габриэль сомкнул веки, и тепло окутало его целиком, объятья сделались
— Я был слишком занят работой, а потом в какой-то момент произошло, чего я уже не мог исправить.
Габриэль напрягся, отстранился и попятился.
— Не мог исправить? — шёпот отразился от стен, и Раймон увидел собственное отражение в непроницаемо-чёрных зерцалах. Габриэль приподнял брови и смотрел на него долго, словно впервые разглядел черты отца сквозь то полотно звёзд, что видел всё это время. Его губы исказились в горькой усмешке, с них сорвался смешок. — Мог, — прошептал он. — Ты мог всё изменить. Ты мог меньше времени проводить в лаборатории. Чаще открывать окна. Ложится спать ночью, а не с рассветом. Брать выходные. Уезжать за город. Хотя бы ради меня. Ты мог. Всё. Исправить! Когда у тебя ещё было время… — он неуместно рассмеялся. Тихо и горько. — Но ты не сделал ничего. И теперь умираешь. И я ненавижу тебя за это.
Комнату озарила молния.
По крайней мере, Габриэлю так показалось. Или хотелось, чтобы молния и правда сверкнула.
Чтоб убила его прямо на месте.
Чтобы там, где он стоит, остался чёрный выжженный след.
Он смотрел на дверь. Дверь осталась слегка приоткрытой. Коридор был тёмен и пуст.
Глава 7. Мёртвый кот и разбитая форточка
Всё утро Габриэль просидел в спальне отца на его кровати, обнимал себя, представляя прошлую ночь, и ждал разговора, который не состоится. Ни сегодня, ни завтра. На простыне остались пятна крови. Немного позже Габриэль обнажил кровать и застирал их.
Полдня он бездумно слонялся по дому.
Читал.
Пролил суп на коленки.
Переставлял фарфоровых уточек на столе отца.
Проверял, отстирались ли пятна крови.
Пятна остались.
Хорькинс ходил с недовольным и важным лицом. Всякий раз, натыкаясь на Габриэля в коридоре, останавливался, скрещивал руки на груди, качал головой и цокал. В очередной раз проходя мимо Хорькинса, Габриэль с удовольствием отдавил ему ногу.
К завтраку Габриэль не вышел, к обеду тоже, И Тина не заходила с подносами. Зашла ближе к вечеру, поставила поднос на стол, посмотрела на Габриэля, что сидел по обычаю на подоконнике с книгой.
— Что ты сказал отцу?
Прочитав на её лице осуждение, Габриэль промолчал. Тина выждала паузу, чтобы дождаться ответа, и не дождавшись, продолжила:
— Прошлой ночью он… плакал.
Габриэль захлопнул книгу. Глядя на Тину широко распахнутыми глазами, побледнел так стремительно, что Тина испугалась.
— Я знаю, что ты не хотел ничего плохого. И он не сердится на тебя. То, что он у него случился приступ… это никак не связано.
Габриэль отложил книгу и выпрямился. Тина встала, суетливыми движениями принялась оправлять складки фартука.
— Я лишь предположила… той ночью он был у тебя, потом слышала его шаги, потом зашла… он сидел за столом. Он ничего не сказал, я лишь додумала, может, мне показалось. — Резинка, сдерживающая её локоны, скатилась на пол, и пышные завитки упали на плечи тяжёлыми волнами. — Пойду… у меня там суп…
Она вышла из комнаты, так и не подобрав резинку. Габриэль перевернул страницу.
«Домашний справочник лечебной магии».
Пучки засушенных трав погружали комнату в терпкий аромат, перед Габриэлем лежал старый потрёпанный блокнот
с выписанными им рецептами отваров. Травы Габриэль собирал в лесу, а сборник рецептов был согласован с самим лекарем Новелом.Габриэль погружался в книги о тайнах болезни отца.
Тренировочные перчатки с лампочками теперь лежали в дальнем ящике под кроватью вместе с хламом и старыми детскими игрушками. Габриэль практиковался начертанию рун, по привычке вставая напротив стены, хотя в этом не было необходимости. Плотный свет сходил с кончиков пальцев и, ощущая свою причастность творению волшебства, не-волшебник переставал дышать, а потом рвался к окну, хватал раму трясущимися руками и кашлял.
Никто не знал, чем он занимается в комнате.
Никто не интересовался.
У Тины был старый кот, ослепший на один глаз. У него были старческие проблемы с костями, почками, и он хрипло дышал. Кота звали Ло. Он был бело-рыжим, кусливым и очень пушистым, настолько, что спутавшиеся комки шерсти приходилось выстригать. Мордой он походил на мудреца с густыми печальными бровями. Он не любил никого, кроме Тины, и всегда кусал Габриэля за пятки. Караулил, когда тот выйдет из-за угла, неожиданно выскакивал и бросался. К старости Ло подобрел и позволял Габриэлю немного себя погладить, но шипел и кусался, когда Габриэль трогал его за ушки.
Габриэль нашёл Ло на любимом им месте — в коридоре на подоконнике. Кот задёргал ухом, когда Габриэль сел рядом. Сонно посмотрел на Габриэля, на змея, обвивающего его шею, и отвернулся. Габриэль погладил кота и задержал ладонь. Кожу ладони закололо. Габриэль начертил в воздухе руну и увидел себя внутри системы: огромной, сложной, колоссальной, как целая галактика, и растерялся. Он был снаружи: в коридоре с большими окнами на широком подоконнике рамы, которую оплетали сциндапсусы, и одновременно — внутри старого больного кота. Внутреннюю поверхность его вселенной расписывали сложные узоры, похожие на древние буквы магического языка. Где-то узоры смазывались, где-то обрывались и теряли изящество, где-то вились замысловатыми лентами вдоль алых пульсирующих сфер. По натянутым струнам бежали искрящиеся всполохи, похожие на маленькие молнии. Проплывающие в пустоте цветные объекты облепляли пушистые, нежные, похожие на маленьких мышек… кто? Они пульсировали, дрожали, были гигантскими и крохотными. Габриэль протягивал к ним руки, а они ускользали, разбегались, как термиты в разные стороны.
В голове загудел некрасивый протяжный аккорд. Множество молоточков били по металлическим пластинкам, каждая из которых имела свой звук. Где-то звук казался верным, где-то требовал настройки.
Нависающая перед Габриэлем ярко-жёлтая сфера дёрнулась и развернулась. Габриэль попятился: перед ним находился гигантский кошачий глаз. И этот глаз видел его и следил за ним. Второй глаз оказался мутным белёсым шаром, его поверхность облепляла слизь, а маленькие, нежные, похожие мышек (да кто же они?) пульсировали на поверхности. Это они издавали некрасивые звуки. Они сбивали фальшью налаженный аккорд организма.
Всё было не так, как описывалось в книге. Всё было интереснее.
Габриэль читал, что нужно делать. Мысленно он принялся подчищать аккорд, передвигать звуки, точно настраивая расстроенную лютню. Он гладил кота и ловил мышек, погружая руки в их мягкую шерсть, слушал, как аккорд меняет тон, светлеет и становится благозвучным.
Ло широко зевнул. Его глаз, несколько лет затянутый бельмом, стал таким же ясным, как здоровый.
Габриэль обрадовался и продолжил. Где-то в этом нестройном многоголосие шипели лёгкие. Габриэль провёл ладонью в воздухе, сдвинул картинку сложной системы, переместив себя из одного измерения в другое, и увидел их: две наполненных жидкостью полости. Они надувались, сдувались, и были серыми, липкими, сморщенными, как заплесневелые черносливины.