Изгнанник
Шрифт:
Папа умер в лекарне. Не дожив два года до обещанных ему сорока.
Один, не попрощавшись. В холодной палате, обставленной полками с лечебными снадобьями. Умер, не зная, что умирает. Или зная, что ещё хуже. Было ли ему страшно? О чём он думал? Что хотел сказать? Смотрел ли он в потолок, или, быть может в окно? Был ли с ним рядом хоть кто-то? С мыслями о чём или о ком он умирал?..
Габриэль ощутил, как сильно держится за подоконник, только когда почувствовал в пальцах боль. Он разжал руки и чуть не упал. Пол под ногами качнулся, стены сдвинулись и поплыли.
На первом этаже хлопнула дверь. Голосов не было слышно.
Габриэль вышел в коридор и пошёл к лестнице. Тиоланта стояла в прихожей.
Габриэль не видел лиц Тины и Хорькинса, они стояли к нему спиной. По дому безликими тенями ходила прислуга.
«Слуг так много, — подумалось Габриэлю, — а ведь отец знает их всех по именам!»
Жрица была похожа на мраморное изваяние, она говорила, и выражение её лица оставалось непроницаемым, холодным, и сколько Габриэль не приглядывался, он не мог отыскать… чего? Участия в скорби? С таким же выражением лица она стояла в храме, когда пелись молитвы, с таким же лицом слушала мольбы Габриэля, и каждый раз давала отказ. Габриэль читал по её губам, выхватывая только отдельные фразы: «Умер ночью… ничего не могли сделать», банальное до тошноты, и вдруг понял, что если она немедленно не уйдёт, он сам вытолкает её за дверь, и не важно, какие будут последствия.
Словно услышав отчаянный крик мыслей, жрица подняла голову, и увидев Габриэля на верху лестницы, улыбнулась. Лицо её просветлело. Она жестом отстранила Хорькинса и пошла к Габриэлю.
Чем ближе она подходила, тем сильнее Габриэлю хотелось уйти или столкнуть её с лестницы, всё, что угодно, чтобы не слышать обязательных соболезнующих речей. Но он не мог сдвинуться с места. Он не чувствовал ног, но и не падал, он прирос к полу, и сердце тянуло вниз. Её лицо склонилось над ним, и губы шевелились — она говорила. Как по правилам, сперва выразила соболезнования, потом сказала, что знала Рая при жизни и любила, кажется, что-то добавила про похороны и наверное предложила свою помощь.
Почему кажется? Почему, наверное?
Габриэль уставился в её лицо, пытался сфокусироваться на ее голосе, но внезапно перестал понимать, что она говорит. Её губы твердили какие-то незнакомые фразы, хотя до этого он был уверен, что Тиоланта говорила о похоронах. «Габриэль» — прочитал по её губам Габриэль своё имя. Жрица повторила его несколько раз и обеспокоенно вгляделась в его лицо
— Приветствую вас, госпожа, — опомнился юноша и учтиво поклонился ей в ноги. Взгляд сосредоточился на её сандалиях. Зашнурованных, обычных, с деревянной подошвой. Такую простую и дешевую обувь Габриэль видел разве что на жителях нижней части Долины.
— Он просил передать, что получил все твои гостинцы, и скоро вернётся домой, — сказала жрица, возложив руку на его голову — у жрецов так было принято, когда кто-то кланялся им в ноги.
Габриэль выпрямился.
— Вы о ком?
— О том, кого ты называешь отцом, — сказала она. — Со дня на день он будет дома. Ты внимательно слушал меня, Габриэль?
— Он жив?!
Лицо её омрачилось. Она поняла, о чём мог подумать юноша, и взяла его за руки, словно собираясь дать благословение. Этот интимный жест — прикосновение к ладони незнакомца — разрешался только жрецам. Считалось, что жрец — это отец и мать, старший брат и старшая сестра, перед кем не должно стесняться и кому можно доверить ладонь.
— Проводи меня, где мы можем поговорить. Наедине, — она строго посмотрела куда-то вниз, и проследив за её взглядом, Габриэль увидел поднимающегося по лестнице Хорькинса. Хорькинс замедлил шаг, потом вовсе остановился.
Габриэль провёл Тиоланту в свою комнату и запер дверь.
Так непривычно было видеть верховную жрицу в собственной мрачной спальне. В полумраке она выглядела как божество, а её глаза почти прозрачной голубизны слегка освещали
строгую чистоту лица. Точно забытое воспоминание, такое родное, домашнее и детское — Тиоланта стояла посреди комнаты, словно всегда находилась здесь.Габриэль не помнил, какой была его мама. Папа говорил, что Диана умерла, когда Габриэль был младенцем. Габриэль видел её портрет, видел, как она, кружится в свадебном наряде с папой, таким молодым и немного смешным в тогдашних круглых очках. Габриэль не мог запомнить её лица. Не мог вообразить её живой. Не мог представить ни одну женщину в роли матери. Даже милую Тину. «Мама» была мифическим существом из легенд, кем-то, кто не может существовать в реальности.
Находившаяся в комнате Тиоланта неожиданно вызвала странные, доселе незнакомые чувства, и укрепила их, когда обратилась к Габриэлю домашним, будничным тоном, голосом, который Габриэль прежде не слышал:
— У тебя всегда так темно? — не этот голос он слышал на религиозных службах, не этим голосом Тиоланта давала отказ исцелить отца.
Габриэль раздвинул шторы. Солнечный свет обнажил пыль. На полках, на подоконнике, на столе. Её присутствие удручало, и чем толще становился слой пыли, тем сильнее росло бессилие. Когда Габриэль смотрел на пыльные полки, ему хотелось плакать и спать.
— Чем я заслужил ваш визит?
Он смотрел на неё, а чувство росло и крепло. Она слишком уместно смотрелась в его берлоге. Это было так прекрасно и так неправильно.
— Тот, кого ты зовёшь отцом, попросил проведать тебя. Тебе скоро шестнадцать, и ты знаешь, что тебя ждёт.
— Знаю. Изгнание. Последнее время все только об этом и говорят.
— Когда я увидела тебя впервые, я сразу поняла, кто ты, — её взгляд сосредоточился на дальней точке, а голос доносился как из омута памяти. — Хорькинс принёс тебя в храм, ты был совсем крохой… но я сразу тебя узнала. Эти Манриольские черты трудно не узнать. Я узнала тебя ещё до того, как увидела ваш герб на твоей пелёнке.
Габриэль поморщился, вспомнив, что Хорькинс не только друг его отца, но ещё крёстный Габриэля. От этой мысли сделалось паршиво. Будь Габриэль старше, он бы ни за что не допустил, чтобы Хорькинс стал его крёстным. Этот капризный южанин, завистливый пьющий лжесловиц, наверняка тайно ненавидевший Габриэля и всю его семью.
Габриэль очнулся от того, что Тиоланта гладила его по щеке. Её пальцы были прохладными. Габриэль хотел отстранить её руку и уже открыл рот, чтобы вежливо попросить не трогать его, заглянул ей в лицо… и перед его мысленным взором вдруг разгорелся огонь, а лицо Тиоланты исказилось ужасом. Её светлые очи на испачканном сажей лице казались светлее, прозрачнее, и она смотрела сквозь слёзы, но не Габриэля, а куда-то поверх него. Её холодные пальцы касались его щеки, так же, как и сейчас, а потом она прижала Габриэля к груди, и всё резко потемнело. Нарастающий ужас поднялся откуда-то снизу и расплескался под рёбрами. Запахло пеплом и едва уловимо — ритуальными курениями.
— Я не поз…лю …ить мо… …на! — это был её крик. Он прозвучал неразборчиво, но громко, словно на самом деле.
Что, что она прокричала?
— Всё нормально?
Видение сгинуло, точно кошмарный сон про лес и кота. Габриэль часто заморгал. Отблески огня ещё танцевали по комнате, становясь всё тусклее, пока совсем не погасли.
— Я не расслышал, что вы сказали, не могли бы вы повторить.
— Я была в плену Чёрной Кобры, — повторила жрица. Меж бровей и на лбу появились морщинки, и в этот момент Габриэль подумал, что Тиоланта намного старше его отца и даже дедушки. Светлые маги, равно, как и тёмные, старятся очень медленно. — Мало, кто знает об этом, но за эти три года я видела все ужасы этого мрачного места. Меня спас Раймон. И его армия. Рай лично выводил меня из подземелья.