Исцеление любовью
Шрифт:
– Спит он, легче ему стало, уснул. Проснется – спросите сами.
– Варай, сюда! Живо! – заорал старик.
В спальню заглянули с опаской два молодца. Молодые парни в сером одеянии, воины, похоже.
– В темницу её.
– Что? Я ему ноги лечила, спит ваш владыка.
– Он и твой владыка, или ты от кого будешь? Лицо покажь?
Я опустила лицо.
– Болезная я, нельзя смотреть.
– В темницу! Маришу сюда! Живо!
Старик тряс Белогора за плечи и руку, во сне тот что-то лепетал. Видно же, что спит.
Меня под руки схватили два молодца и потащили, грубо, не жалея,
Знала прям, что так будет и радовалась, нет, злорадствовала. Эх, Стеша, Стеша, где твоя доброта?
Один меня пихнул в бок при ходьбе, больно.
Доброта к добрым, вот.
Меня тащили по темной лестнице вниз, с каждым шагом было холоднее и темнее. В темном сыром холодном подвале один меня взял за шею и прижал рукой к стене, чтобы не упала, второй открыл низкую деревянную дверь и меня втолкнули внутрь, я упала наземь. Дверь закрыли, ушли, я встала, огляделась. Маленькое помещение, на стене у потолка крохотное оконце с решёткой, чтобы видеть хоть что-то. Миска на полу, застывшая вода в ней, значит, здесь минусовая температура. На стенах я разглядела широкие глубокие полосы от когтей - жуть, в углу солома скомкана.
Я стянула повязку до подбородка, стала развязывать плащ свой шерстяной горбатый, сняла, расправила плечи, потянулась. Хорошо-то как! Всё познается в сравнении. Пощупала горб, он был словно одно целое с мантией, твердый на ощупь, как кость, правдоподобно очень, я, наверно, и правда кажусь с сильно деформированным позвоночником, горбатой, одним словом. Я стала выхаживать туда-сюда, шевеля плечами, чувствуя, что без накидки холодно, без капюшона тоже. Стала тереть уши, потрогала волосы, перекинула из-за спины косу, длиннее моих прежних, но цвет вроде тот же.
Я встала посередине камеры, шевеля пальцами, растирая ладони, закрыла глаза, собираясь снова нацепить этот чудо-плащ. Мне показался образ Влада, отчетливо очень, он смотрел на меня, качая головой в разные стороны, произнося: «Сбежала! Найду, Зеленоглазка! Выпорю!»
Я открыла глаза широко. Ни папа, ни мама, ни Павел мне с Земли привет передали, ни подруги по бане, а Владислав, которого я видела два раза в жизни. Я выдохнула шумно, сгибаясь за балахоном, и тут услышала шаги, быстро нацепила свое одеяние, завязывая у горла мантию, снова ощущая валун тяжелый, чувствуя, что еще чуть-чуть здесь побуду, и я окоченею.
В двери открылось окно, и в него заглянула чья-то физиономия, было плохо видно.
– Эй, болезная, пить принести?
Юношеский голос.
Я подняла лицо, пытаясь углядеть говорившего, он отпрянул со вздохом. Ну, представляю, в сырой темнице горбатая в черной одежде и с закрытым лицом особь, отшатнёшься тут.
– Не бойся, лицо закрыто, потому что неприглядное. Принеси, да, пожалуйста.
– У тебя голос красивый, болезная. Зачем Белогора усыпила?
– Как зовут тебя, красавчик?
Он расплылся в улыбке.
– Рубиль.
– Рубиль, я зла не желала Белогору, это ошибка, думаю, скоро за мной придут.
– Ой, не знаю, в эту камеру смертников сажают.
«А если владыка их дрыхнуть будет до морковкина заговенья? Спела песенку Стеша».
– Рубль, - я специально так обратилась.
Вот
чего прикалываюсь, жизнь моя, можно сказать на волоске висит, хотя в душе я была уверена, что только все начинается, во мне сила какая-то вселилась весёлая, ох, веселая.– Рубиль, болезная.
– Рубиль, а что, правду говорят, что Белогор тридцать лет хворает?
– Нет, он тридцать лет без зверя, а на ноги ступать нормально перестал почти десять лет уже как. Так это все знают, откуда ты?
– Издалека. Без какого зверя, Рубиль?
– Мой отец его медведя видел, Белогор по лесу ходил медведем, могучий он, единственный. Все же волки кругом, а ты кто?
«Так, оборотни что ли они, или метафора такая, медведь – сильный самый? Так-так».
– Я птица, Рубиль.
– Не бывает двуликих птиц, лгунья ты, болезная.
– Я пошутила, Рубиль, прости, перед смертью захотелось пошутить. А у тебя девушка есть, Рубиль, ты такой красивый?
– А! Неет пока, женщин мало в землях, вот золото накоплю, может и возьмут меня в семью, а так мечтаю, да.
– Холодно очень.
– Так зима беспробудная уже десятый год, не закончится никак, как на Белогора недуг напал, так и солнце к нам не заходит. Откуда ты? Не ведаешь ничего.
Рубиль ушел. Я села на солому ждать, носить горб тяжело. Ног и рук уже не чувствовала, еще и груз на спине с каждой секундой давил всё тяжелее и тяжелее. Глаза смыкались, я старалась не засыпать. Придатки отморожу тут, так, считать надо вроде, раз, два... Дверь отворилась, меня подняли на руки, прижали к чему-то теплому, родному. Хорошоооо!
– Белогор сам идет! Да быстро так! Смотри!
– Это она ему помогла! Он сам несёт её.
– Болезная – целитель!
Я слышала голоса, приложив голову к груди Белогора, старалась не спать, пыталась шевелить пальцами, они были, как ледышки
– Стеша! Стеша! Ванную теплую! Маришу сюда! Где она? Живее!
Суровый голос у него, властный мужик. Тепло, хорошо, ноги и руки стали отходить, остро покалывали миллионами иголок, кто-то растирал мне ступни. Я разлепила глаза, сквозь темную сетку ткани увидела Белогора, он тер мои ступни, хорошо, что колготы не снял.
– Маленькая такая, смелая, чуть не заморозили колоброды.
– Давай, я сама дальше, помою её, - старушка вклинилась.
– Не надо, все хорошо уже, я сама. Где моя комната?
Белогор поднял глаза на меня, пытаясь что-то усмотреть, замер на секунду.
– С моими покоями будет рядом, приготовить ей парную.
Мариша и старик, который меня приказал утащить в подвал, переглянулись.
– Хорошо, это правильно, да, да, - говорила под нос Мариша, удаляясь выполнять поручение.
Мы остались одни, снова тот же ковер, кровать, я сижу в кресле владыки.
– Говори, что надо, Стеша?
– Мне надо отдохнуть, дорога тяжелая была. Я чуть не околела в подвале от вашего гостеприимства, владыка Белогор. Вылечить бы скорее вас, да свалить отсюда побыстрее.
Он положил свои лапищи мне на колени, уткнулся в них, и затряс плечами, смеясь.
– Вылечи, смелая, я тебе дворец построю, лучшая лечебница будет во всех землях.
Он поднялся, укутал меня шкурой пушистой, вторую взял с кровати и на ноги мне положил.