Исцеление любовью
Шрифт:
– Угощайте.
Я сорвалась с каким-то оголтелым азартом, в машине взяла сумку со всем, что купила. Аглая уже застелила стол белой скатертью, поставила кружки чайные, из кухни слышался шум чайника.
– Это чай травяной, продавщица посоветовала, можно рискнуть заварить его, - я доставала покупки, выставляя на стол.
– Это Мария Павловна, у неё хорошее, у неё всё от души.
– Она необычная, с личным водителем.
– Это не водитель, это Саша.
Аглая вздохнула.
– У них пасека всегда была, муж умер, лет двадцать назад, она одна осталась, молодая еще была, чуть за сорок, дочь замуж вышла, уехала в столицу с мужем. Мария не хотела продавать здесь ничего. А Сашка
Я вспомнила, где я видела этого Сашу - на баннере.
Мы пили чай с медом. Аглая поставила вазочку с хлебом, сняла перчатки, взяла кусочек. Пальцы скручены были артритом, и видно было, что ей тяжело брать предметы. Я ела мед с хлебом, наслаждаясь вкусом:
– Вкусный мед у Марии, очень. Иногда первое впечатление бывает ошибочным, особенно, когда внешние признаки: одежда, обстановка, говорят об одном, а на самом деле - все по-другому.
Аглая отпивала маленькими глотками, с трудом проглатывая пищу, в кружку наливая из чайника маленькими порциями, видно было, что и держать предметы ей тяжело. В очередной раз я сама ей налила.
– Спасибо. Вы правы, Стефания, иногда внешний вид не соответствует внутреннему совсем.
Она закашлялась. Я потянулась к ней, она помахала о ненадобности помогать. Мне хотелось сделать ей что-то хорошее, расспросить её, помочь ей.
Она посмотрела на меня, кивнула, будто поняла.
– Мой отец был священником, служил при церкви нашей, носил рясу, как подобает, а в душе был…
Я поняла, она подбирает слова, словно борется с собой.
– В душе был мерзавцем, бил маму, трахал прихожанок, не знало его сердце любви, было черствым.
Моё сердце застучало быстрее.
– Я рассказываю это второй раз за жизнь, видно - это ты, Стефания.
Аглая перешла на ты. Что она имела ввиду, я не поняла, но притихла, ожидая дальнейшего рассказа.
– Я мечтала его убить.
Она подняла на меня глаза, я смотрела на неё в упор, замерев от услышанного.
– Он бил маму по лицу через подушку, чтобы не было видно синяков, а по телу мог ногами. Вера - она не в одежде, не внешне видна, она внутри. Бога в нем не было, хоть он и был облачен в рясу. Однажды, он ударил её сильно, и она упала, встала на четвереньки и поползла ко мне, мне было одиннадцать, мама была беременной. Вот тогда я решила его убить, встала, взяла из шкафа нож и пошла к нему, он сидел за столом, пил водку. Мама захватила меня за ноги, тихо плача, остановила.
В голове моей рисовались картины со слов Аглаи, жуткие, страшные.
– Летом я спала на сеновале, читала допоздна всегда, в доме случился пожар, я пыталась открыть двери, окна, но не могла, дверь словно вжилась в дом, треск дерева от огня, стоны мамы и Серафимы – я это слышу и сейчас. Я не смогла их вытащить, отец погиб, как я хотела, забрав с собой маму и сестру мою.
Аглая говорила это, глядя в одну точку.
– Меня выходили, я тогда не понимала: зачем? Я не могла ходить, даже пить. Мне четырнадцать было. В детский дом меня не взяли, определяли в дом инвалидов, мне помогла Лариса Ивановна. Я осталась жить при церкви, деревенские женщины по очереди меня выхаживали. Я стала отмаливать за маму и сестру, молилась за них, за тех, кто уже не может сам, отмаливала и отца, прося и у него прощения, а в шестнадцать лет стала видеть причины недугов у людей. Вот у тебя, Стефания, блок стоит, ты хочешь детей, потому что так положено, в тебе есть потребность любить, но и не хочешь от того, с кем
живешь. У тебя будут дети, только надо излечиться от гордыни. Ты львица, а живешь с кроликом. Тебе нужен лев. А кролик найдет себе крольчиху и будет счастлив. Дети у тебя будут из-за большой любви, настоящей, а это когда уважение есть, принятие и доверие.Я сидела как прибитая к стулу.
– Аглая, у тебя артрит, я могу врачей хороших привлечь.
Я тоже перешла на ты.
– Я на сильных препаратах уже и так, стала на лекарства зарабатывать вот этими приемами, подруга посоветовала.
– Это которая про пиздострадалицу сказала.
– Она. Мы со школы дружим, она не бросила меня, её мама, Лариса Ивановна, опекунство оформила тогда, чтобы меня в дом инвалидов не забрали.
Мы замолчали, мне после всего услышанного стало даже стыдно, у меня есть все: внешность, работа, достаток, у меня есть здоровье, в конце концов я могу взять ребенка, любого отказника, таких вот полно.
Аглая глянула на меня.
– Было у меня видение, что рассказать я должна той, кто в себе совмещать будет силу, доброту и красоту внутреннюю.
– Это я?
– Мне немного на Земле осталось, я пожила тут, сделала своё, помогла многим. Хочешь исцелиться?
– Да.
– Но ты исцелишься, исцеляя другого.
– Хорошо.
– Это может быть другой мир.
– Не поняла. Другая страна?
– Нет. Мир.
– Я умру?
– Нет. Ты попадешь туда, где нужна твоя сила.
– Я гинеколог, Аглая.
Аглая молчала. Я тоже притихла.
5.
Аглая смотрела опять в стол, привычка, видимо, уже выработанная годами.
А я буду жить так же: работа любимая, годы, что идут быстрее и быстрее, нет: лучше испытать, чем избежать. Я хочу попробовать!
– Стефания, я устала, если надумаешь, приезжай послезавтра к 19.00 на службу, там и продолжим.
Я кивнула, как раз смена с утра, отпрошусь на час, успею доехать, встала и пошла на выход.
– Мед!
– Я приеду, Аглая, даже если не надумаю, на службу хочу, мед и заберу, а ты угощайся.
Аглая кивнула.
Я ехала домой, вспоминая успокаивающую речь женщины, за плечами которой была такая непростая жизнь. В душе было тихо, спокойно. Марии уже не было, конечно. Не заметив четырех часов в дороге, уже поздним вечером, я остановилась у круглосуточного цветочного магазина. Я так давно не видела цветов дома, от благодарных пациентов букеты оставляла на работе или отдавала санитарочкам.
– Здравствуйте! – произнесла, заходя в цветочный рай.
Я оглядела цветы, остановилась на розовых розах.
– Девушка, мне розовые розы.
– Сколько и для кого вам?
– Давайте одиннадцать. Я себе.
– Покупаете сами себе?
– Да.
В магазин зашел мужчина, мне показалось, что стало места мало, он заполнил собой всё немаленькое помещение. Своей мужской аурой. Мы с продавщицей уставились на него: высокий крепкий брюнет, скулы покрыты легкой небритостью, карие глаза, в джинсах и кожаной косухе, на руках дорогущие часы заметила. Он посмотрел на девушку, на меня, задержав взгляд на моих глазах. Всё, как обычно. Я отвернулась к цветам.
Продавщица начала кокетничать, да так явно, что мне стало неловко.
– Что вы хотели? Для кого? Какие? Есть предпочтения? – мурлыкала девица.
– Я подожду, обслужите девушку.
Я чувствовала взгляд мужчины на себе, а ещё я чувствовала, что реагирую на этот взгляд. Да чтоб его, это потому, что секса нормального не было давно. Нормального – это, когда я хочу, последние годы я предоставляла тело и всё, и то, чтобы забеременеть.
– Конечно! Для кого вам цветы, напомните?