Чтение онлайн

– Доброе утро, владыка!

– Мир дню твоему, Стеша!

Я замерла, он внимательно посмотрел своими умными и добрыми глазами. Учит, зараза, так ненавязчиво.

– И твоему, владыка, мир!

Он засмеялся.

– Уважь меня, позаутренней со мной.

На столе уже было расставлено на две персоны.

– С удовольствием, владыка.

Я пошла к столу, он, медленно ступая, шел тоже к столу. Болят так, что и мне отдается болью сильной, вот же ж, терпеливый мужик.

– Стеша, а твой дом далеко?

– Далеко, Белогор.

Он был тактичен, ему тоже, наверное, любопытно, как и мне, многое.

–

– Давайте, владыка, делом займемся. Еда вкусная, спасибо.

Он кивнул, опустив взгляд.

– Говори, что делать.

Я задумалась, прислушиваясь к интуиции. Ноги его видела, спину и грудь осмотреть, хотя, что я там увижу, ладно, осмотр есть осмотр.

– Снимайте рубаху, закатывайте штаны до колен и ложитесь на ковер, сначала на живот, потом на спину.

Он послушно захватил подол рубахи одной рукой и снял через голову. Я чуть не заорала от восторга эстетического. Спина, даже расслабленная, выглядела бугристой из-за мускулов, захотелось коснуться. А я сейчас и полапаю его, отведу душу, хорошо, что в маске, глаза поди, как у кошки блестят. Мне смешно стало от мыслей своих.

Белогор закатал штанины, лег на живот.

«Это чё, всё мне?»

Вздохнула и первое, что сделала, это сняла боль, положив ладони на ступни, уже со знанием дела. Собрала ноющую чернь в ладони, подняла к шее, задержала в горе, собралась и одним резким и шумным выдохом выпустила наружу. Отлично! Положив руки на поясницу, видела, что болезнь подпитывается чем-то, уходит, а потом приходит.

– В доме твоём, Белогор, все проверенные…

«Люди» хотела сказать.

– Меня не травят, Стеша, в доме все свои.

– Хорошо.

Спину его мощную трогать не стала. В Гарме своей уверен тоже, вот, ревную что ли.

– Переворачивайтесь.

Он перевернулся, на пах смотреть не стала, а хотелось, вот прям хотелось, очень. Грудь, покрытая волосами темно-русыми, от пупка дорожка из волос уходит за пояс, могуч. Увидела на груди костяную подвеску на потрепавшейся со временем веревочке. Подвинулась ближе. Носом в неё уткнулась, всматривалась, даже ткань опустила с глаз, Белогор тоже голову поднял, смотрел, что я делаю. Я! Увидела! проклятье, порчу на смерть. Натянула на глаза ткань, села и, закрыв лицо руками поверх тряпки, приходила в себя. Проклятье это было на смерть, на смерть скорую. Как он сдюжил, справился как с ним? Сильное проклятье.

Он сел, взял меня за руки, утопил в своих ладонях широких мои, что я, конечно, неосознанно вытащила из-под балахона своего.

– Что, Стеша?

– Ты здоров будешь сегодня уже, Белогор.

Он спину выпрямил, глаза заблестели, не моргая, смотрел на меня. Мне хотелось скинуть повязку. Обнять его. Я обращалась то на "вы" к владыке, то на "ты" перескакивала, как к близкому, кому помочь очень хочу, и не ради своего исцеления, а ради его.

– Откуда это?

Я показала пальцем на подвеску в форме монеты с какими-то надписями.

– Это мне уважаемый волк стаи отдал, сказал, что матушку мою знал, оберег это от неё, она, умирая, передала для меня. Не знал я матушки, она жизнь свою за меня отдала, это всё, что осталось от неё.

– Ложь.

Он напрягся.

– В этом камне проклятие на смерть твою, каждый день хворь от ног пробирается к сердцу твоему, тебя, видимо, зверь твой охраняет, не пускает

– Я больше тридцати лет её ношу.

До него стало доходить что-то. Заметила, как он, в одну точку уставившись, вспоминал что-то, выпрямляя спину - «заработали шестерёнки» - хорошо!

– Мариша тоже поверила, - тихо сказал Владыка.

– Снимай, в огонь бросай, первые минуты тяжело будет, стошнить может.

Он поднялся, поверил мне, подошел к огню, снял подвеску, что еле прошла через голову, выдохнул так протяжно, что и мне даже легче стало.

– Вы вообще её не снимали?

– Нет.

– В огонь! В огонь! В огонь!

Я произносила и удивлялась: голос мой скандировал, как заклинание, произнося низко, отчётливо, как команды.

Он на секунду задержался, глянул на меня, открыл топочную дверцу печи и кинул её, послышался треск громкий, такой, словно не камешек маленький, а вязанка сухих дров была подкинута. Белогор согнулся, стал кашлять, сплёвывая слизь.

– Блюй, пусть выходит всё, давай!

Я держала его за шею, он, стоя на коленях, избавлялся от нечисти. Его выворачивало слизью темно-зелёной, которая, попав на пол, пузырилась, высыхая тут же, образуя пятна коричневые. Минуты три Белогор чистился, потом сел на пятки, согнув ноги, кашлянул и поднял глаза на меня.

– Ну, вот и всё, владыка, поздравляю!

Я улыбалась! Жаль, что он не видит того, как я рада, что я очень счастлива за него! И за себя, что смогла!

Он, стоя на коленях, ринулся на меня, взял в охапку и сжал крепко. Его лицо было с моим рядом, я слышала стук его сердца - громкий и частый, слышала его дыхание, чувствовала его руки. Белогор…

– Ты меня спасла, маленькая смелая пташка. До конца дней своих буду тебе обязан. А я и подумать не смел, берёг, как память о матушке.

Он отпрянул, думая о чем-то, соображая.

Моя миссия закончена, ему, наверное, надо того «уважаемого» волка найти, призвать к ответу, ну и обрадовать свой народ.

Но я чувствовала ещё что-то, будто не доделала я чего-то важного, самого важного. Болезнь ушла, а душа его словно спала.

– А медведь ваш?

– Спит, Стеша, не слышит меня.

– Я пойду к себе, устала.

– Конечно, отдыхай, ужин сегодня для стаи прикажу приготовить, всех угостить, ты почетная гостья, Стеша, самая почетная.

– Спасибо, пойду я.

Он поднялся резво, ощущая силу в ногах, улыбнулся этой силе, меня поднял за подмышки, покружил. Я рассмеялась звонко. Поставил на ковёр и посмотрел внимательно на меня. Поклонился мне до пола самого. Я сглотнула, кивнула сама себе и поплелась в свою комнату.

Смотрела в окно на двор. Как в сказке «и молва трезвонить стала…» по всем домам, что их владыка здоров. Все были довольны. Нет – счастливы, словно победу одержали. Это было заметно по тому, как мужики обнимались, шапки кидали, даже поднимали друг друга и подкидывали, смеялись громко, я улыбалась с ними. Видела, как Белогор вышел в одной рубахе, пар от плеч шёл, он ступал уверенно, вокруг него мужики сгрудились, окружили своего владыку, обнимали, руку жали, кузнец слезу смахивал. Любит его народ, уважает. Он резко поднял голову на мои окна, и я отскочила в сторону с трепещущим сердцем.