Горошина для принцессы
Шрифт:
У Владимира кружилась голова, саднило разбитое лицо, ныли ребра. Очень хотелось пить. Стоять становилось все труднее. Через какое-то время у него начали отекать ноги. Под утро о своем существовании напомнил мочевой пузырь. Причем весьма настоятельно. Владимир терпел, сколько мог, а потом не выдержал и попросился до ветру.
Охранник обругал его матом и оставил просьбу без внимания. Но потом, видимо, сообразил, что, если не выведет Владимира по нужде, то она, эта нужда, прольется на пол сама. Без его высочайшего соизволения!
Оправившись, Владимир ополоснул руки
Прогулка по коридору и холодная вода немного взбодрили его. Но этот бесконечный день еще только начинался…
В девять утра сержанты поменялись…
Следующая смена состоялась в пять вечера. Они и в дальнейшем придерживались этого графика. И караулили по очереди, меняясь каждые восемь часов.
А Владимир продолжал стоять.
Это и называлось «конвейер».
Иногда появлялся Златогорский. Майор без слов выгонял сержанта из-за своего стола, молча шуршал какими-то бумагами, писал что-то, а потом также молча уходил…
Пошли вторые сутки этой изуверской пытки.
Владимир находился в каком-то сомнамбулическом состоянии… В курсантские времена ему часто приходилось бодрствовать и двое, и даже трое суток подряд! Но это было совсем не то! Тупое, монотонное, бессмысленное стояние у стены не просто усыпляло, оно убивало разум!
И тогда Владимир принялся читать про себя стихи. Он увлекался поэзией и знал немало стихотворений. Так что хватило почти до вечера. Потом он попробовал перечесть устав внутренней службы. Но вовремя опомнился. Потому что это было его любимое средство от бессонницы! А не наоборот! Тогда он взялся за наставление по производству полетов. Затем - по штурманскому делу. И так далее…
В какой-то момент он поймал себя на мысли, что повторяет одну и ту же фразу, наверное, уже в сотый раз, и помотал головой, разгоняя туман.
А лучше бы этого не делал!
Потому что голова у него закружилась, и он едва не упал… Ухватившись за стену руками, Владимир с трудом удержался на ногах.
– Замри!
– заорал сержант, подскочил к нему и с размаху ударил по почкам.
Владимир охнул… И еле-еле подавил жуткое желание въехать сержанту в челюсть! С разворотом снизу справа! Так чтобы голова мотнулась. И улетела в дальний угол. Утащив за собой бесчувственное тело…
Прошла вторая ночь, и настало утро… А потом вечер… И снова утро.
Владимир не спал. И не бодрствовал… Земля медленно плыла под ним справа налево… По кругу… Кто-то когда-то сказал, что она вертится. Земля, то есть… И этот кто-то был совершенно прав! Вертится! И еще как!
– Садитесь, Иволгин, - вдруг услышал Владимир у себя за спиной и вяло подумал, что этот Иволгин - просто счастливчик, потому что ему можно сесть…
– Посадите его!
– приказал Златогорский сержантам, налил в стакан воды и подал Владимиру, когда его усадили.
– Пейте, Иволгин! Это вода. Пейте!
Он поднял на майора мутный взгляд, а потом вдруг схватил стакан обеими руками и жадно припал к нему пересохшими губами. Осушил в два глотка и снова протянул Златогорскому. Второй стакан он пил медленно, маленькими глоточками. Закрыв глаза.
– Вы признаётесь
в том, что состояли в тайной контрреволюционной организации?– спросил Златогорский.
– Вы признаётесь, что планировали теракты против руководителей партии и правительства?
– Ничего не было. Никакой организации. Никаких терактов.
– пробормотал Владимир.
– Не было ничего.
– Может, и не было, - неожиданно согласился Златогорский.
– Но, ведь, могло быть, Иволгин! Могло!
– Но, ведь, не было!
– воскликнул Владимир.
– Зачем вы выдумываете эту организацию? Зачем вы изобретаете эти теракты? Ведь ничего этого не было!
– А вы хотите, чтобы вас судили за то, что было?
– наклонился к нему Златогорский.
– Хорошо!
– прошептал он, отошел к столу, а потом резко обернулся.
– Назовите девичью фамилию вашей жены!
Владимира обдало холодом…
– Отвечать!
– рявкнул майор.
Владимир вздрогнул.
– Или вы уже забыли ее прежнюю фамилию?
– с издевкой спросил Златогорский.
Владимир молчал.
Внезапно майор подскочил к нему и завизжал прямо в лицо:
– Или приволочь ее сюда! И пусть она сама! Здесь! Назовет! Свою! Фамилию!
– брызгал слюной следователь.
– Вы этого хотите?! Да?! Этого?! Устроить вам это?!
Владимир молчал… А что он мог сделать?! Что он мог?!!
Златогорский выпрямился и сказал совершенно спокойным голосом:
– Я даю вам два дня на размышление, Иволгин. Или вы подпишете, все, что я скажу… Или… Сами знаете, что будет…
Когда Владимира привели в камеру, он упал на койку и потерял сознание…
– Вот!
– вздохнул Сидоров, когда Владимир очнулся.
– И это только начало.
Полковник оказался абсолютно прав. Его невеселое пророчество сбылось уже на следующем допросе. С которого Владимира принесли назад в камеру на носилках.
Потому что он опять ничего не подписал. И его опять били.
– Подпишешь, подпишешь, подпишешь… - шипел Златогорский, наклонившись к валяющемуся на полу Владимиру.
– Ты у меня все подпишешь! Как миленький!
И это было последнее, что он помнил…
– Неужели вы еще не поняли, что ваше положение безвыходно?
– спросил Цесарский, когда Владимир пришел в себя и смог говорить.
– Понял, - ответил он.
– И все равно не сдамся! Умирать буду, а не сдамся!
– И умрете… - грустно сказал полковник.
– Они забьют вас до смерти, майор. Им не привыкать стать. И ничего за это не будет. Потому что мы враги.
– А если враг не сдается… - сказал Цесарский.
– То его уничтожают… - закончил за бывшего интенданта знаменитый горьковский афоризм бывший полковник.
Владимир отвернулся к стене.
Он не хотел ни о чем говорить с этими сломленными, сдавшимися людьми. Бывшими красными командирами. Которые, даже если и выйдут из этих застенков, служить в вооруженных силах и защищать Родину уже не способны. И не должны! Потому что их сломали. И превратили из бойцов в забитых и трусливых подонков. Которые бросят оружие и сдадутся врагу, чтобы спасти свои никчемные жизни…