Городу и миру
Шрифт:
В обоих выступлениях перед профсоюзами Солженицын говорит о двух аспектах, двух плоскостях современного существования человечества:
"Сегодня в мире происходят два важнейших процесса. Один процесс - тот, о котором я сказал, - вот он идет уже более тридцати лет. Это процесс близоруких уступок. Это процесс отдавать, отдавать, отдавать, и может быть когда-нибудь волк насытится. А второй процесс, который я считаю ключевым, и я предсказываю, что он принесет нам всем будущее...
– это процесс тот, что под чугунной корой коммунизма, в Советском Союзе уже лет двадцать, а в других коммунистических странах меньше, - идет освобождение человеческого духа, вырастают новые поколения, непоколебимые в борьбе со злом, которые не идут на беспринципные компромиссы, которые предпочитают потерять все: заработок, всякие условия существования, саму жизнь, только не пожертвовать совестью, только не войти в сделку со злом. (апл.) Так вот - этот процесс зашел так далеко, что в сегодняшнем Советском
Я не думаю, что в Советском Союзе выросли и продолжают очень интенсивно расти целые духовно раскрепощенные и проникнутые новым, действительно высоким, идеализмом поколения. Крушение официальной идеологии в большинстве случаев оставляет по себе вакуум и беспорядочные обломки. И лишь количественно небольшая часть людей, от этой идеологии отпавших, обретает новые, духовно и по-настоящему ценные конструктивные идеалы. Как это ни парадоксально, марксизма и ленинизма в СССР, несмотря на их пожизненную (адаптированную властью к ее задачам) зубрежку, не знают и отвергают чаще всего лишь потому, что их навязывают опротивевшие "верха". Лишь в сравнительно небольшом числе случаев отрицание марксизма и ленинизма бывает в СССР конструктивным, имеющим за собой иное, продуктивное мировоззрение. Но процессы отрицания ширятся, и процессы выработки альтернативных миропониманий идут, и для них нужно время и целенаправленность: и открытая, и конспиративная деятельность прозревших. Кроме того, неэффективная во всех отношениях, кроме дезинформации, принуждения и экспансии, тоталитарная структура накапливает при своем функционировании разнообразные шумы, стареет, подвергается деструкции. И, будь она надежно блокирована извне, эти процессы шли бы в ней гораздо быстрее и интенсивней, вынуждая власть к уступкам, а общество подвигая к сознательной оппозиции. Поэтому Солженицын безоговорочно прав, когда он убеждает свою западную аудиторию хотя бы предоставить тоталитарные диктатуры их собственной судьбе, не позволять им распространяться и не компенсировать с такой услужливостью их созидательную неполноценность.
"Но давайте попробуем, сколько можно, - остановим безумный, бессмысленный и безнравственный процесс бесконечных уступок агрессору... этих ловких юридических изворотов, когда каждый раз находится аргумент: почему еще одну, еще одну, и еще одну страну надо отдать, отдать и отдать. Почему надо снова и снова подавать коммунистическому тоталитаризму технику - сложную, тонкую, то, что нужно ему для вооружения, для подавления своих сограждан. Если мы сумеем задержать, хотя бы не остановить, но задержать этот процесс уступок и дать возможность продолжаться процессу освобождения в коммунистических странах, то эти два процесса, в конце концов, дадут нам наше будущее (апл.)". (I, стр. 228-229).
И тут же возникает сомнение, сформулированное в нью-йоркской речи:
"Но способна ли свободная, разнообразная западная система принять такую линию? Способна ли она вся едино согласиться: и правда, перестанем соревноваться, перестанем угождать, перестанем отталкивать друг друга локтями - мне, мне, мол, пожалуйста, концессию, мне вот там дайте... Очень может быть, что и не согласится. И если такого единства не будет найдено, если в безумном соревновании фирм будут все так же гнать займы и тонкую технику, и подавать землеройные машины для наших могильщиков, боюсь, что окажется прав Ленин, который сказал: сама буржуазия продаст нам веревку, а мы ей дадим повеситься" (I, стр. 250-251).
Проникновенным монологом, насыщенным страстным неравнодушием к судьбе его западной аудитории, завершается речь Солженицына в Вашингтоне. Основные мысли этого монолога будут повторены и в Нью-Йорке. Прочитав обе речи, можно ли видеть в Солженицыне изоляциониста и "антизападника"?
"'Внутренних дел' не осталось на нашей тесной планете... Коммунистические вожди говорят вам: не вмешивайтесь в наши внутренние дела, дайте нам душить спокойно... А я говорю вам: пожалуйста, побольше вмешивайтесь в наши внутренние дела... Мы просим вас - вмешивайтесь! (апл.) И так понимая свою задачу, я тоже сегодня, может быть, вмешался в ваши внутренние дела, или как-то коснулся их, простите (апл.)...
...Америка
вызывает у меня, у моих друзей, у наших единомышленников там, у всех простых советских людей, - не у высокопоставленных, - вызывает соединенное чувство восхищения и сострадания. Восхищения - тем, что вы даже сами не знаете, сколько еще у вас будущего и сколько сил. Вы страна будущего. Вы страна молодая. Страна не использованных еще даже возможностей. Страна великих просторов географических. Простора души. Щедрости. Великодушия. Но с этими качествами: силы, щедрости и великодушия, - в человеке, в каждом, а вот и в целой стране, соединяется обычно доверчивость. И ваша доверчивость уже сослужила, уже несколько раз сослужила вам плохую службу... И я, и я хотел бы призвать, чтобы Америка проверяла эту свою доверчивость, и не дала возможность тем мудрецам, которые, играя в достижение будто бы еще более тонкой справедливости, еще более юридических тонкостей равенства и каких-то оговорок, чтоб они - одни по искаженности кругозора, другие по близорукости, а кто по корысти, чтобы под этим ложным видом борьбы за мир и за общественную справедливость, не повели бы вас, не завели бы вас на ложную дорогу. Ибо они толкают ослабить, разоружить вашу прекрасную страну перед такой опасностью, перед такой грозной силой, какой не знала вся мировая история, не только ваша, американская, но вся мировая история. И я призываю вас: трудовая простая Америка, - представленная сегодня здесь своим профсоюзным движением, - не дайте себя ослабить, не дайте завести себя в неверную сторону. Будем стараться замедлить процесс уступок и помочь процессу освобождения!.. (аплодисменты)" (I, стр. 229-230).Выступления Солженицына перед американскими профсоюзными деятелями в дни его первого кратковременного знакомства с Америкой вызвали, по-видимому, широкий резонанс в США. 13 июля 1975 года в Нью-Йорке, во время телеинтервью компании NBC (программа "Встречи с прессой"; II, стр. 206-212), ведущие корреспонденты крупных американских газет и телевидения предприняли попытки уточнить некоторые, как видно, неприятно их поразившие, высказывания Солженицына в этих двух речах.
Конфликт (пока еще - только холодок) между Солженицыным и элитой западных средств массовой информации уже в эти полтора года его пребывания на Западе был неизбежен. Традиционно левоориентированная и считающая себя либеральной, а на самом деле склонная к идеологиям и политическим тенденциям, угрожающим свободе (истинному либерализму) гибелью, элита эта, эйфорически воспринимающая "разрядку", склонна не замечать ее опасно одностороннего характера, ее выгодности только для правителей СССР. Ей, этой левоориентированной интеллектуальной элите, кажется, что западное дружелюбие, западная контактность, открытость и разносторонняя помощь Советскому Союзу автоматически смягчают положение внутри СССР.
Билл Монро ("NBC News") задает Солженицыну весьма характерный для своего профессионального круга вопрос:
"Г-н Солженицын, Вы критиковали американскую политику торговли и детанта с Советским Союзом. Что Вы скажете о вероятности того, что именно эта политика торговых, политических и культурных контактов, ведущая к постепенному ослаблению напряженности, сделала возможным внутри Советского Союза то, что Вы назвали две недели назад( происходящим теперь там освобождением человеческого духа?" (II, стр. 206).
Солженицын беспощадно и ошеломительно для своих интервьюеров отклоняет
эту иллюзию:
"Освобождение человеческого духа, молодых поколений от хлама коммунизма, это освобождение началось задолго до того, как вы стали употреблять слово "разрядка", и не имеет к нему ровно никакого отношения. Это освобождение началось в результате внутренних процессов, изживания коммунистической тирании, ее духовного одряхления. А я в своих речах последних, на которые Вы ссылаетесь, говорил, что вы невольно - а может быть кто-то и вольно - не помогаете этому освобождению, но наоборот, помогаете закапывать нас живыми в землю, ибо вы помогаете тем, кто нас угнетает. Вы создаете им условия более безнаказанного угнетения там, внутри" (II, стр. 206-207).
Я не знаю, доступна ли собеседникам Солженицына его мысль о том, что внутреннему процессу не только идеологического, но и организационного, и хозяйственного старения, дряхления тоталитарной диктатуры преступно мешать инъекциями кредитов, товаров, техники, технологии извне. Ясно ли им из его слов, что за каждый шаг помощи следует предварительно добиваться реальных и полноценных внутриполитических и внешнеполитических уступок от диктатуры? Понимают ли они, почему это так? Предполагаю, что нет. Тот же Монро задает ему еще один характерный вопрос:
"Г-н Солженицын, Вы стояли за то, что можно назвать "жесткой" политикой с Советским Союзом, но когда Конгресс США попытался воспользоваться торговыми ограничениями, чтобы добиться более свободной эмиграции евреев, это, по-видимому, произвело обратное действие, и теперь число евреев, которым разрешают эмигрировать, значительно уменьшилось. Возможно ли, что вмешательство Соединенных Штатов в то, что Советы считают своими внутренними делами, принесло больше вреда, чем пользы?" (II, стр. 207).