Городу и миру
Шрифт:
И Солженицын еще раз старается объяснить людям, влияющим как на общественное мнение США, так зачастую и на миропонимание отечественных политиков, почему он ратует не за невмешательство Запада во внутренние дела его родины, а за более твердое, широкое, целенаправленное вмешательство:
"Нет, не так. Сказать, что эта политика, попытка повлиять на эмиграцию, принесла вред, - неверно. Я бы сказал, она не имела успеха потому, что она была, напротив, недостаточно настойчива и, главное, недостаточно широка. Разрешите Вам напомнить, что в 1973 году, прежде поправки Джексона, готовилась поправка Вильбора Милза, которая была так сформулирована: не вести торговлю с Советским Союзом до тех пор, пока там не наступит свобода. Затем, по некоторым - мне не совсем понятным обстоятельствам, она сузилась, сильно сузилась и свелась к поправке Джексона. Тем самым вопрос о 250 миллионах в Советском Союзе, или даже я бы сказал шире - о всех подкоммунистических подданных, о Восточной Европе, был сведен к вопросу о десятках тысяч людей, желающих выехать. От того, что оно
Подчеркнем, что Солженицын одобряет поправку Милза, ставившую экономическую политику США по отношению к СССР в зависимость от введения гражданских свобод не только в Советском Союзе, но и во всех зависящих от него подкоммунистических странах. Это еще раз недвусмысленно свидетельствует о том, чего Солженицын хочет для своей родины ("не вести торговлю с Советским Союзом, пока там не наступит свобода" - выд. Д. Ш.).
Одну его мысль, прозвучавшую в этом интервью, мне хотелось бы несколько расширить. Солженицын говорит об освобождении "от хлама коммунизма" "молодых поколений" тоталитарного мира. Я бы сказала, что переоценка ценностей идет во всех еще активных умственно поколениях и нынешние отцы и деды вносят в эту переоценку пока еще как бы не основной вклад. Один из примеров - сам Солженицын; или Сахаров; или Григоренко - и множество их ровесников и людей средних лет.
Боюсь, что очень уверенным в себе, в своем - в некотором роде идейном превосходстве над Солженицыным его интервьюерам непонятно, что дает ему основание утверждать (здесь и в других местах): "Голос из весьма возможного варианта вашего будущего"... Как уже было сказано, с коммунистической диктатурой Солженицын связывает два процесса: процесс внутреннего старения, замедляемый помощью Запада, и процесс внешней экспансии, облегчаемый уступками Запада. Но и с повседневным бытием Запада связаны (среди многих других) два процесса, очевидные для Солженицына и скрытые от его самоуверенных собеседников. Солженицын видит, что социалистические тенденции все интенсивней пронизывают западную жизнь (и он знает, к чему это неизбежно ведет), - это один процесс. А второй - это осада Запада коммунизмом извне, не получающая должного и своевременного отпора. Важнейшим составным элементом этой осады является и многообразная политико-идеологическая и организационная инфильтрация коммунизма внутрь демократий, чего последние не хотят замечать. Более того: они беспечно отмахиваются от предупреждений. Смотрите, с каким снисходительным высокомерием уличает Солженицына в отклонении от истины П. Лисагор из "The Chicago Daily News":
"Г-н Солженицын, американские должностные лица, включая президента, говорят, что советское правительство не обманывало Соединенные Штаты в связи с соглашением о вооружении. Однако, в Вашем недавнем выступлении здесь, в Нью-Йорке, Вы сказали, что правительство США постоянно обманывают, что Советы незаконно пользуются радаром и неправильно показывают размеры ракет и боевых головок. Какие у Вас доказательства этому, которых нет у американских должностных лиц?" (II, стр. 210).
Выводы, для него самоочевидные и подтвержденные опытом десятилетий, Солженицын подкрепляет ссылкой (сегодня их можно сделать множество, в том числе и на книги) на авторитетный западный источник:
"Спросите у ваших ядерных специалистов. В частности, вот совсем недавно господин Лерд, бывший военный министр Соединенных Штатов, опубликовал статью, из которой я взял эти данные. Если он не специалист, то странно, что он был вашим министром. Весь дух советских дипломатов, когда они ведут переговоры, есть дух - не допустить контроля, не допустить проверки, оставить простор для своих комбинаций. Это настолько известно, это так проверено десятилетиями, что здесь не надо и сомневаться. Я все время подчеркиваю, что подписи наших руководителей не гарантированы решительно ничем, кроме улыбок. Не гарантированы ни общественным мнением, ни общественным контролем, ни прессой, ни парламентом, и в любую минуту их можно зачеркнуть. Стало быть надо контролировать очень строго. Эти данные Вы можете взять у г-на Лерда, журнал только что вышел" (II, стр. 210).
Казалось бы, из этих слов однозначно ясно, как Солженицын относится к свободе общественного мнения, к общественному контролю над правительством, к независимой прессе, к не бутафорскому парламенту - к их решающей, по его представлению, роли в обеспечении надежности международных соглашений. Но Лисагор отмахивается от солженицынской ссылки на Лерда и задает вопрос так, словно отношение Солженицына ко всем перечисленным им выше атрибутам свободного передового общества остается для слушателей непонятным.
Этот вопрос тоже чрезвычайно характерен для левоориентированных интервьюеров и комментаторов Солженицына. Особенно характерно в нем вводное "как говорят", показывающее, что Лисагор "Письма вождям" не читал и судит о нем с чужих слов:
"Да, я знаю об этой статье. Я хотел бы задать вам вопрос в связи с Вашим письмом вождям Советского Союза, в котором, как говорят, Вы заявили, что
западная демократия находится в большом упадке, возможно, в последней степени упадка. Если это цитировано правильно, и Вы считаете, что демократия в упадке, - а нам известна Ваша точка зрения на коммунизм, - за какого рода политическую систему стоите Вы? Стоите ли Вы за возврат в России чего-либо подобного благожелательному царю?" (II, стр. 210-211).Рассматривая отношение Солженицына к демократии, я уже цитировала центральную часть его ответа на эти вопросы и даже использовала ее как один из эпиграфов к предыдущей главе. Об ответе в целом следует заметить, что здесь, как и везде, Солженицын, вопреки множеству интерпретаций его воззрений, не предрешает и не предугадывает тех конкретных политико-организационных форм, которые изберет для себя при благоприятном повороте своей судьбы его раскрепощенная родина. Поэтому заключительный вопрос Лисагора повисает в воздухе. Солженицын говорит лишь о духовном возвышении, выживательно необходимом для всего человечества, и о том упадке воли, упадке решимости себя защищать, который так пугает его в нынешнем мироощущении свободного мира. Преодолению этого упадка он и стремится помочь в своих обращениях к общественности Запада.
"Я подчеркиваю, что "упадок" было применено в моем "Письме вождям" по отношению к воле, к воле государственных деятелей и к воле целых государств. Если целые государства капитулируют перед группкой, двумя-тремя бандитами, я думаю, Вы согласитесь, что это не к чести, не к достоинству таких государственных деятелей. Если не успевают террористы поставить требование, и канцлер Западной Германии спешит доставить им убийц на освобождение, я думаю, Вы согласитесь, что это не может служить свидетельством крепости, воли у руководителей, да и расцвета строя. Если некоторые европейские страны находятся в затяжных правительственных кризисах, когда судьба страны решается маленькой-маленькой партией, вот на какую чашку весов она ляжет, согласитесь, что это не может свидетельствовать о расцвете этих государственных устройств. Однако, я неоднократно выставлял и пример Швейцарии. Демократия - самая старая на земле, насколько мне известно, она находится в полном расцвете, она великолепно функционирует, она, я бы сказал, бесшумно функционирует, без всяких попыток дать что-нибудь скандальное, сенсационное, почти даже не известно, кто и что там делает, а все идет своим порядком, отлично работающая машина! Таким образом, я не говорю, что демократии находятся при конце, а что они - в упадке воли, упадке духа и веры в себя. И цель моя вдохнуть в них эту волю, вернуть им эту твердость или призвать их к этой твердости. Далее вы употребили слово "возврат" по отношению к тому, что я мог предложить. Речь вообще не идет ни о каком возврате. Возвратов в истории не бывает. Речь идет о том, что мы - все человечество - подошли к важнейшему поворотному моменту истории, такому важному духовному повороту, который возвышается над всеми политическими вопросами, о которых мы здесь говорим. И этот духовный поворот не есть движение назад, а есть движение по спирали, это некое возвышение. Я мог бы развить эту мысль, но я боюсь нарушить ваш темп разговора" (II, стр. 211).
Во время этого телеинтервью был поднят вопрос о желательности для Солженицына встречи с Фордом. Наиболее обстоятельно Солженицын ответил на это через неделю, 21 июля 1975 года, в заявлении для "Нью-Йорк Таймс". Привожу этот ответ целиком:
"С тех пор, как я второй уже раз уехал из Вашингтона, в печати были сообщения, что Белый дом переменил намерение, меня хотят видеть.
Но среди многих противоречивых объяснений, почему эта встреча не состоялась раньше, было и такое: что президент Форд предпочитает "существенные" встречи, а не "символические". Я вполне разделяю эту точку зрения: символическая встреча никому не нужна.
На днях президент Форд уезжает в Европу, чтобы подписать (впрочем, заодно с руководителями западноевропейских государств) - предательство Восточной Европы: официально признать ее рабство навсегда. Вот если бы я имел надежду отклонить его от этого договора - я и сам добивался бы встречи с ним. Однако такой надежды нет. Если 30-летний разгул мирового тоталитаризма президент приводит как образец мирной эпохи - то какова почва для разговора?" (II, стр. 213).
Речь идет о том, о чем теперь никогда не вспоминают, призывая тоталитарный мир к соблюдению Хельсинкского соглашения, - о признании державами-победительницами законности и постоянства современных границ и сфер влияния в Европе. Для Солженицына это ничем не могущая быть оправданной очередная капитуляция Запада перед СССР. Он отказывается считать "предательство Восточной Европы" - признание Западом "ее рабства навсегда" - сходной ценой за мнимый мир, ознаменованный "30-летним разгулом мирового тоталитаризма". С Фордом, заведомо и окончательно готовым на эту капитуляцию - на узаконение советской роли в Восточной Европе, Солженицыну не о чем говорить. Но он счел необходимым выступить на приеме в Сенате США, куда был приглашен 15 июля 1975 года и где присутствовала также группа членов Палаты Представителей (I, стр. 252-255). В этом выступлении Солженицын ощутил себя говорящим от имени "бесправных множеств" своей страны "и даже других коммунистических стран" (I, стр. 252). По его убеждению, именно как их представителю Сенат дважды пытался присвоить ему почетное гражданство США. Писатель назвал это в своем выступлении "высокой и даже исключительной честью" (I, стр. 252).