Городу и миру
Шрифт:
Так самооборона свободного мира, в эффективности которой Солженицын кровно заинтересован, предстает в его освещении как единый многонациональный процесс, неизбежно возглавляемый США. Именно поэтому столь существенно для Солженицына все то, что происходит в этой стране. Он не сомневается в конституционности и юридической законности действий президента Форда по смещению Шлессинджера. Но ему, как всегда, чисто юридические обоснования государственной политики представляются поверхностными и недостаточными: "Есть и выше юрисдикции - благородство. Есть и кроме юридической правоты - благоразумие" (II, стр. 231). Неблагородным, по мнению Солженицына, является необоснованное смещение достойного человека, да еще без одобрения всеми союзниками США.
"...Благоразумие - о ходе дел: чехарда лиц на таком посту может только расшатывать оборону страны. (Было
И еще одна примета вопиющего неблагоразумия: обсуждение "media" намерения Форда назначить на место Шлессинджера архитектора Парижских соглашений о Вьетнаме Г. Киссинджера, в непостижимом ослеплении распорядителей поспешно награжденного Нобелевской премией мира за узаконение капитуляции США во Вьетнаме, за предательство интересов Юга.
Для Солженицына, как и для многих из нас, Киссинджер 1973-1975 гг. символ и воплощение наиболее губительной для себя политики Запада по отношению к мировому коммунизму. И не только в связи с Вьетнамской войной. По своей дипломатической бездарности, историческому невежеству и политической близорукости (парадоксально не замечаемыми теми, от кого зависят его полномочия) Киссинджер сделался слепым орудием советского ядерного шантажа, который Солженицын считает не более чем блефом:
"Г-н Киссинджер все глушит нас угрозой "а иначе - ядерная война!", затемняя, что та же самая ядерная война равно (пока еще сегодня, до новых успехов г. Киссинджера) висит и над его противниками - и в этой равной обстановке, под той же угрозой, его противники все время выигрывают, а он все время только уступает. Поучился бы он у своих противников: как же они в ядерную эпоху - да так успешно действуют? Ответ был бы: изучают психологию г. Киссинджера.
Какой поворот: США первые ввели ядерное оружие в мир - и от этого стали слабей и от этого должны теперь отдавать мировые позиции?" (II, стр. 232. Курсив Солженицына).
Все заслоняющий страх перед ядерным конфликтом заставил Запад пренебречь неядерными видами вооружения и далеко отстать в них от СССР. Между тем, вероятность применения Советским Союзом неядерного оружия (пока - на западноевропейском плацдарме) гораздо выше, чем вероятность применения им же оружия ядерного, обоюдно уничтожительного. Западная Европа, гораздо хуже обеспечившая себя конвенциональными видами вооружения, чем СССР и его сателлиты, непосредственно граничит с потенциальным агрессором и очень далека от своего единственного защитника - США. Да и защитник этот, ослепленный ядерным шантажом СССР, давно утратил свое превосходство в обычном вооружении. В случае неядерного нападения СССР на Западную Европу США не успеют изготовить и вовремя доставить союзникам нужное количество неядерного же оружия. А ядерный зонт утратил свою эффективность, когда появился у обеих сторон конфликта. Заметим, что СССР упорно стремится войти в непосредственное соприкосновение с границами США (Куба, Никарагуа, атаки внутри Сальвадора, виды на Мексику, единственный провал - на Гренаде), чтобы и на этих границах сосредоточить массивные людские резервы и достаточное количество обычных видов вооружения.
Солженицын очень рано увидел и постулировал опасность загипнотизированности Запада, в частности - США, советским ядерным шантажом, - без достаточного внимания к угрозе неядерной загипнотизированность, одним из мощнейших генераторов которой явился Киссинджер.
Примечательно, что президент Рейган, не надеясь, по-видимому, психологически избавить свою страну от парализующей устрашенности ядерной угрозой, решил осуществить это технологически, создав систему противоракетной обороны космического базирования(. Реакция СССР на эту инициативу показывает, как боится последний утратить орудие ядерного шантажа. Напомним, что Р. Рейган обещал передать СССР технологию СОИ (стратегической оборонительной инициативы) как только она будет освоена Соединенными Штатами, но это не успокоило Кремль, потому что снимает с повестки дня ядерное запугивание и все с ним связанное.
Статья Солженицына, о которой мы говорим (1975 г.), относится к тому времени, когда, в отличие от середины 1980-х гг., США еще не утратили, во всяком случае - так явно, своего военного перевеса над Советским Союзом. Тем важнее был в ту пору для СССР психологический выигрыш посредством эксплуатации призрака ядерного конфликта. Солженицын, в противоположность Киссинджеру, видит это с такой отчетливость, что вполне вправе сказать:
"Я - отказываю г. Киссинджеру не только
в жизненном опыте, дающем знание психологии коммунистических деятелей, отчего за столом переговоров он - как бы с завязанными глазами. Я - отказываю ему и в том высоком дипломатическом интеллектуальном уровне, который ему приписывается. Это не дипломатия, если приходить с перевесом сил за спиной, с избытком материальных средств в кармане, во всех переговорах уступать, всем платить и так создавать неравновесные временные площадки для перехода к дальнейшим уступкам. Знаменитое соглашение о Вьетнаме, величайшее дипломатическое поражение Запада за 30 лет, лицемерно и очень удобно для агрессора подготовило беззвучную сдачу трех стран Индокитая, - неужели крупный дипломат мог бы не видеть, какой карточный домик он строит? (Советская пресса, в ярости против Сахарова, обругала его Нобелевскую премию "верхом политической порнографии". Она промахнулась направлением и опоздала на три года: эта ругань была бы применительна к Нобелевской премии, разделенной между агрессором и капитулянтом в Парижских соглашениях.) Сходное тревожное ощущение шаткости производят и ближневосточные соглашения г. Киссинджера, хотя тут нет той открытой капитуляции, которой был обречен Вьетнам под тем же пером" (II, стр. 232-233).Кроме односторонней эксплуатации ядерной угрозы, эффективнейшим инструментом психологического разрушения Запада, идеологической инфильтрации в его сознание является для СССР его агентура влияния и ее пропагандная активность. Эта же пропагандная активность при соответствующих акцентах и создает определенное настроение и внутри Союза. Поэтому Солженицын считает обязательным условием действительного детанта между Западом и СССР прекращение последним его антизападной пропаганды вне и внутри социалистического лагеря. Но Киссинджеру непонятно и это. Более того:
"Г-н Киссинджер не признает, что уступки вообще делаются. Оказывается, "западные страны и не ставили задачи идеологической разрядки" (то есть и не пытались устранить холоднейшую из холодных войн - а что же тогда?). Или (15 авг. 75): "не мы занимали оборонительные позиции в Хельсинки". Прошло три месяца, спросим: а кто же?..
Сам процесс сдачи мировых позиций таков, что носит характер лавинный: на каждом следующем рубеже трудней удержаться и надо сдавать все больше. Это видно по новой обстановке на целых континентах, по небывалому вылазу СССР в юго-западную Африку, по голосованиям в ООН" (II, стр. 233. Разрядка Солженицына).
Если в ближайшие годы чудом и непритворно не изменятся фундаментальные цели и принципы советской политики, внешней и внутренней, оправдается еще один мрачный прогноз Солженицына (как оправдались его самые ранние прогнозы, связанные с Парижскими соглашениями о Вьетнаме):
"Сам г. Киссинджер всегда имеет запасной выход - перейти в университет читать юнцам лекции об искусстве дипломатии. Но у государства США (как и у тех юношей) - запасного выхода не будет" (II, стр. 233).
Прошло более десяти лет с тех пор, как прозвучало это предостережение, но его актуальность, к сожалению, не ослабела.
Солженицын не устает говорить об эфемерности мира (отсутствия прямых боевых действий) на фоне чудовищного внутреннего деспотизма одной из противостоящих друг другу сторон. Его не колеблет в этом убеждении псевдомиротворческая морализаторская демагогия Киссинджера. Он констатирует:
"Есть еще излюбленный аргумент Г. Киссинджера: "В ядерную эпоху, говорит он, - не забудем, что и мир - нравственная категория". Да это справедливо и не только в ядерную эпоху, уж вот далась она г. Киссинджеру!
– но если верно понимать мир как противоположность насилию, а не считать достижением мира камбоджийский геноцид и вьетнамские лагеря. А мир, который терпит любые свирепые формы насилия и любые массовые дозы его над миллионами, лишь бы это еще несколько лет не касалось бы нас самих, - такой мир, увы, не имеет нравственной высоты даже и в ядерную эпоху" (II, стр. 233-234. Курсив Солженицына).
Отметим, что во второй половине 1980-х гг. это утверждение стало на Западе общим местом во многих официальных и неофициальных речах и документах. Но многие ли помнят, что одним из первых его сформулировал и повторил многократно Солженицын?
Неоднозначность, неполная определенность ответа на вопрос о том, как практически Западу следует вести себя по отношению к его тоталитарным антагонистам, присутствует в интервью Солженицына журналу "Лэ пуэн" (Цюрих, декабрь 1975 года; II, стр. 238-249). Интервью взял Жорж Сюфер.