Городу и миру
Шрифт:
Вот давайте совершенно холодно и беспристрастно сравним 1945 год и 1975. В 1945 основные западные державы были державы-победительницы во Второй мировой войне. Сила их была ни с чем не сравнима, отмобилизованные армии западных союзников представляли силу, которой на Земле никогда еще не было. И вот, начиная с 1945 года, без всякой крупной мировой войны, западные державы, под влиянием, естественно, западного общественного мнения, добровольно уступали позицию за позицией, страну за страной. Еще в мощи своих вооруженных сил они отдали всю Восточную Европу страну за страной. Своих соседей и братьев отдали в рабство для того, чтобы продолжалось приятное общее спокойствие. Затем этот процесс шел десятилетиями, почти тогда же начался Вьетнам и Вьетнам занял почти весь тот период тридцатилетний. И сегодня, когда мы с вами присутствуем - увы! при конце некоммунистического Вьетнама, мы можем сказать, что этот период совершенно явственно окончился. Во вьетнамской войне
Я не стану утомлять вас перечислением всех сданных позиций за 30 лет во всем мире. Но я не знаю, кто бы мог аргументировать, что западные державы стали сколько-нибудь сильнее, чем они были в 1945 году. Ослаб их дух сопротивления, ослабли все их позиции в мире, и ослабло доверие к ним со стороны остального нейтрального "третьего" мира. Напротив, коммунистическая система распространилась на огромные пространства, включая Китай и теперь Дальний Восток. Я думаю, этот процесс настолько ясен, это как линия, проведенная вот так!
– и что ж тут спорить, никто не скажет, что она идет иначе. И я даже не буду брать на себя труд убеждать вас. Вы сами можете убедиться, что державы-победительницы добровольно стали державами побежденными. Позиция западных держав-победительниц сегодня такова, как если бы они недавно проиграли мировую войну. Я возвращусь к своему психологическому объяснению, в статье "Мир и насилие", где я пытался объяснить одно заблуждение. Заблуждение состоит в том, что, если нет состояния открытой войны, это считается миром. То есть, что антиподами считаются мир и война. Поэтому все "движение за мир" все время было направлено на то, чтоб только бы не начали стрелять пушки. А для этого, мол, надо часто уступать, и пушки не будут стрелять. Это мы можем видеть на примере, как Киссинджер устроил перемирие во Вьетнаме. Даже ребенку ясно, что это карточный домик, а не перемирие, оно ничем не было гарантировано, там даже не было нейтрального члена в наблюдательной комиссии... Просто двое с одной стороны, двое с другой, так что в любую минуту можно парализовать всякий контроль. И когда Киссинджер подписывал свое знаменитое перемирие, было ясно, что вот подписывается смертный приговор Южному Вьетнаму. Агония продолжалась два года. Это такой же Мюнхен, как подписанный с Гитлером, совершенно ничем не отличается. Так вот, здесь просто выявилась особенность человека: как-нибудь продлить внешне благополучное существование.
Так я отвечаю обоим задавшим мне вопросы господам: я не только не высказывался против западной свободы, повторяю, мы на нее молились, как на нашу надежду. Но теперь мы видим, что за 30 лет западная свобода сама добровольно отдавала позицию за позицией насилию. Моя статья потому названа "Мир и насилие", что я считаю противоположностью миру не войну, а насилие. Мир истинный может быть лишь тогда, когда нет насилия. Но если каждый день происходит беззвучное насилие - избивают, душат людей, а пушки не стреляют, это не есть мир. Вот за этот обманный мир, за внешнее благополучие западный свободный мир отступал 30 лет. Восточный мир скрывает насилие. И это облегчает свободному западному миру не очень терзаться сердцем. Если каждый день не напоминает, то как будто этого нет. Что мы знаем про Китай? Кто знает, какой Архипелаг ГУЛАГ сегодня в Китае? Не знаю этого и я. Но вот о нашем Архипелаге вы сейчас узнали от меня. До меня, в 30-е годы, другие печатали такие книги, но западный мир не поверил, не захотел им поверить. Сегодня в Китае, может быть, существует такой же 20-миллионный Архипелаг или даже больше. Но китайская книжка "Архипелаг" придет к нам через 40 лет, когда уже будет поздно этому помочь. Сейчас коммунисты в Камбодже и Вьетнаме предупреждают: иностранцы, уезжайте скорей, мы не отвечаем за вашу жизнь. И иностранцы поспешно эвакуируются из Пномпеня, из Сайгона. Все уезжают, чтобы спасти себя и свои семьи. А замысел в том, что не останется свидетелей зверств. Это нужно восточному миру, чтобы иностранцы уехали до последнего, - и отсюда, из Парижа, из Лондона, из Нью-Йорка, будет казаться, что там ничего не происходит. Ведь если в Гуэ коммунисты убили за один день полторы тысячи человек, то можно понять, почему сейчас южные вьетнамцы, простые люди, хватаются пальцами за гладкое брюхо самолетов, чтобы улететь, почему они бросаются вплавь через воды, почему несут на себе старух семидесятилетних. Они знают, чего не знает западный мир, что там сейчас занавес опустится, полмиллиона вырежут, а 3-4 миллиона загонят в лагеря на 20 лет, и никто не будет знать, и опять некого обвинять.
Итак, господа, я освещаю вам только факты, я повторяю, мы, живя в рабстве, только мечтать можем о свободе, и не свободу критикуем мы, но как иногда распоряжаетесь вы свободой, слишком легко отдавая ее шаг за шагом. Если этот процесс будет продолжаться, предоставляю вам прогноз" (II, стр. 167, 168-173. Выд. Д. Ш.).
Полагаю, что возражать, против этих размышлений
Солженицына невозможно. Но тогда встает сакраментальный вопрос: как быть? Чисто нравственное сопротивление, о котором столько сказано Солженицыным применительно к внутренней тоталитарной ситуации, не остановит экспансии, так как у агрессоров, ее осуществляющих, нет нравственных критериев. Напоминаю: в применении к внутренней ситуации было сказано Солженицыным:"Различие между физической и нравственной революцией можно сформулировать, например, так: физическая революция - пойдем резать других и наверняка установится справедливость. Нравственная революция: пойдем жертвовать собой, и может быть установится справедливость.
Или в применении к жизни человека. Физическая революция: убивай другого; может быть, убьют и тебя при этом. Нравственная революция: ставь себя в такие положения, что тебя могут убить, но другого не убивай" (II, стр. 107).
Я глубоко сомневаюсь в том, что и внутреннее тоталитарное насилие может быть остановлено только нравственной непреклонностью: последняя вряд ли возникнет когда-нибудь в масштабах столь массовых, чтобы ее нельзя было нейтрализовать экстремальными репрессиями, которые отпугнут молчаливое большинство от следования подвижникам.
Но в применении к мировой ситуации справедливость наверняка не может быть восстановлена и сохранена без опоры на силу, противопоставленную прямой агрессии, на экономическую блокаду без уловок и щелей и на могучую контрпропаганду, противопоставленную экспансии духовно-идеологической, не прекращаемой коммунистами ни на минуту.
"Державы-победительницы добровольно стали державами побежденными", ибо не хотели продолжать бой. Как же быть? В Афганистане, Сальвадоре, Никарагуа, в ряде районов Африки? Чего хочет Солженицын от Запада - каких (до какой границы) форм самозащиты и противостояния в остальном мире? Где тот рубеж, когда допустим переход от нравственных и ненасильственных (психологических, пропагандистских, экономических) форм защиты жизни и свободы, своей и чужой, к физическим способам сопротивления? Солженицын решительно против Мюнхена - против его прецедента во время геноцидного голода в СССР начала 1930-х гг. (и не только на Украине) и против его повторения во Вьетнаме 1970-х гг.
Тогда - за своевременную открытую и двустороннюю войну - вместо маскируемой демагогией войны односторонней? Ведь суть парадокса следующая: одна сторона (наступающая - во многих ликах) воюет, а другая - (атакуемая, осаждаемая по всему фронту и тылу некоммунистического мира) не вступает в войну.
"30 лет западная свобода" ("я не только не высказывался против западной свободы, повторяю, мы на нее молились, как на нашу надежду", - все время возникает в ответ на обвинения в обскурантизме эта мысль) "сама добровольно отдавала позицию за позицией насилию". "...И не свободу критикуем мы, но как иногда распоряжаетесь вы свободой, слишком легко отдавая ее шаг за шагом".
Какими же средствами приемлемо охранять свободу, чтобы не получилось, что "Васька слушает да ест?"
На этой же пресс-конференции прозвучали знаменательные, хотя и весьма скупо отмеренные слова, которые решительно не позволяют отнести на счет Солженицына склонность к одностороннему пацифизму:
"Дальше господин Надo говорит относительно Вьетнама. Да, конечно, во Вьетнаме сражаются не русские, но чьи там танки, самолеты и оружие, данные бесплатно?
Надo. Но это материя. Сражающиеся люди - не материя.
Я не знаю, сколько времени г-н Надo был сам на войне; я же не вылезал из войны целых три года и могу сказать, что в наш век без танков, самолетов и снарядов никаким духом не возьмешь. Так вот, в советском Верховном Совете никто никогда не спросил: а не пора ли кончить посылать оружие в Северный Вьетнам и сколько это стоит? Советская помощь Северному Вьетнаму может быть в пять, а может быть в десять раз превосходит то, что дала Америка Южному Вьетнаму. Но об этом мы с вами не узнаем никогда. За это заплатили наши колхозники, и они не протестовали, они и не знали" (II, стр. 178-179. Выд. Д. Ш.).
А если бы и знали, то не посмели бы протестовать. И если бы послали их во Вьетнам, как позднее в Афганистан, пошли бы и делали бы то, что приказывают. По своей трезвости, определенности и однозначности подчеркнутое мной замечание Солженицына перекликается с лаконичной русской пословицей, приведенной им после одной из глав "Красного колеса": "Молитвой квашни не замесишь".
Это отнюдь не сомнение в силе и значении духа или молитвы, а (уже выше мною приведенное) убеждение Солженицына, что Провидение осуществляет свои замыслы через нас и что нам предоставлены выбор и действие. Напомню: "...Бог не вмешивается так просто в человеческую историю. Он действует через нас и предлагает нам самим найти выход" (II, стр. 179). И Солженицын, по-видимому, видит выход для Запада отнюдь не в сдаче без боя всей планеты и в конечном счете себя. Однако, к сожалению, далеко не всегда он выражает свои мысли в этом отношении столь однозначно.