Чтение онлайн

– Среди стариков еды мало. Иногда приходится тяжело бороться за нее и нелегко ее добывать. Особенно когда у тебя болит нога, а Оргаты рыщут в поисках добычи.
– Его отец налил воды и Казимиру, и Равецио.

– Приходи завтра, у меня будет хлеб.

– Я лучше умру с голоду, чем отниму у собственного сына.

– Я могу достать дополнительные порции.

– Ты заслужил свое место.
– Та небольшая гордость, которая могла быть в тюрьме, в тот момент сияла в глазах его отца.
– Это хорошо.

– Тогда до завтра.
– Зевандер вернул чашку, и отец кивнул.

– До завтра.

Камеры,

в которых содержались заключенные, были не чем иным, как небольшими пещерами с тремя стенами, одна из которых представляла собой железные решетки. Напротив решеток открывался вид на бескрайние просторы гор Соласион, ничем не заслоненные. Захватывающий вид, если бы не тошнотворная высота, дна которой даже не было видно с их высоты. Они были известны как «Ущельные гробницы, - так как нередко заключенные подходили слишком близко к краю и падали вниз, а их душераздирающие крики эхом разносились по ночному небу. В первые ночи в тюрьме, много лет назад, Зевандер боялся, что в своем беспокойстве он может упасть, и даже привязывал себя к решетке камеры.

С тех пор он научился спать тихо и спокойно.

Подложив под голову руку, Зевандер смотрел на звезды. Он всегда помнил, что дома они были гораздо ярче. Или, может быть, это был просто сон. Он задался вопросом, смотрят ли на них в этот момент его мать и сестра.

– Скоро наступит Вечерний Сомниал, — сказал Казимир, лежа рядом на своей бамбуковой подстилке. Также известный как Зимний Сомниал или Длинный сон, это был праздник самой длинной ночи, когда обе луны пересекались, и вся Эфирия на семь ночей становилась темной. Праздник Лунадей.

Искра надежды, когда мир был слишком мрачным.

В прошлом Зевандер всегда с нетерпением ждал Сомниала. Все эти огни. Еда. Подарки. Смех.

Боги, как ему не хватало смеха.

Здесь зимний праздник был не более чем семью ночами страданий и жары, без единого снежинки, которая бы напоминала о наступлении сезона. Только дополнительная порция воды объявляла о празднике в шахтах. Дома тем, кто занимался тяжелым трудом, разрешалось оставаться дома, а некоторые щедрые хозяева даже давали дополнительные деньги. По мере того как дни становились все темнее в предстоящие месяцы, они работали так же усердно при свете костра, лишенные благословения невыносимого солнечного света, исчезавшего за лунами.

– Ты когда-нибудь загадываешь желания на звезды? — спросил Казимир.

– Нет. Звезды слишком далеко, чтобы мне было до них дело.

Его сокамерник усмехнулся.
– Какие циничные мысли у тебя в это радостное время года.

До их ушей донесся шуршащий звук, и оба подняли головы в сторону Равецио, лежащего по другую сторону Казимира, который, несомненно, сбрасывал с себя свою изношенную одеяло.

Зевандер выдал звук неодобрения и опустил голову.
– Боже мой, только не скажи, что ты опять спишь без одежды.

– Это тебе на пользу. Я потею, когда сплю.

– Ты потеешь, потому что дрочишь член во сне, — возразил Зевандер.

– Это тоже очень полезно для тебя. Поддерживает кровообращение.

— Пусть кровь циркулирует где-нибудь в другом месте, ладно? Остальные не хотят это слышать.

Зевандер

фыркнул в ответ на замечание Казимира, уставившись на одну особенно яркую звезду в небе и гадая, насколько она будет заметна в предстоящем Сомниале.

Казимир вздохнул.
– Чего бы я не отдал за одну ночь с женщиной. Мой отец переспал с половиной нашей деревни, когда был в моем возрасте. Неправильно, что нам отказывают в этом в расцвете сил.

Зевандер не мог отрицать желания, которые он начал испытывать с момента вступления в подростковый возраст. К счастью, он еще не достиг возраста лунных циклов, которые обычно начинались в первую четверть века. Время, когда молодые мужчины лунасира становились исключительно возбужденными.

И раздражительными.

Некоторые называли это «гоном, - но Зевандер лично никогда не сталкивался с этими первобытными желаниями. Он слышал только крики боли и тихие стоны сокамерников, которые иногда предлагали облегчение.
– У тебя еще впереди целые века возможностей.

— Ты говоришь словно веришь, что мы выберемся отсюда. Если это и произойдет, то мы будем первыми.

Зевандер слышал истории, видел, как стареют и чахнут пожилые заключенные, в том числе его отец. Но с того момента, как он ступил в шахты, он питал необоснованную надежду, что однажды снова увидит свою мать и сестру. — Кто теперь циник?

– Может, вы двое заткнетесь, блядь? Вы разрушаете мою фантазию.

– Какую фантазию? — спросил Казимир, и любопытство в его голосе было явным признаком приближения его первого лунного цикла.

– О, она красавица, — задумчиво произнес Равецио.
– Ярко-синие глаза, золотистые волосы и светлая кожа. Изысканные формы, которые щекочут мою ладонь, когда я только думаю о ней.

– Светлая кожа? Тогда это не та соласионка, которую я видел.
– Не то чтобы Зевандер видел много соласионских женщин, кроме Беллатрикс, которая иногда прогуливалась по тюрьмам. Соласионки были известны своей светло-бронзовой кожей.

– Она другая. Я не знаю, кто она или что она, но я вижу ее почти каждую ночь во сне. Это делает сон рядом с этим храпящим потаскуном почти терпимым.

Казимир раздраженно хмыкнул.
– Будь благодарен, что я застрял в этой дыре, иначе я бы заморозил твой язык и вырвал его из твоего рта.

– Раз твои руки бесполезны, может, ты мне поможешь.

– Ты же не позволишь тощему эремейцу так с тобой разговаривать, — поддразнил Зевандер, посмеиваясь над ними обоими.

– Тощий…? Я бы сбил его с ног, не промахнувшись ни разу своим членом. Будь благодарен, что мой василиск привязан этими ремнями, иначе ты бы стал прекрасной каменной статуей.

– Неужели?
– Голос, как лезвия по его позвоночнику, заставил Зевандера повернуться к входу в камеру, где приближался тюремный надзиратель.

В разговорах он не услышал их, пока они не подошли почти к камере. Два охранника сопровождали надзирателя и направились прямо к Равецио. Напрягая мышцы, Зевандер сел прямо, слишком хорошо зная, что будет дальше. То же самое издевательство, которое Равецио переживал бесчисленное количество ночей до этого.

– Не вы, ублюдки, опять, — стонал Равецио, но он знал своего эремейского друга. Знал, что тот боялся наказания охранников и беспокоился о том дне, когда они решат сбросить его с обрыва.