Чтение онлайн

– Знаю, знаю, где вы, мой птички!
– хихикал Эббер.

Раз! Крюк проткнул первую шкуру и потащил вниз.

А вот снова вынырнул - прямо на Миккеля! У самого Миккелева лица он поймал следующую "птичку". Шкурка медленно поползла к дыре; вдруг крюк дернулся и зацепил Миккелеву штанину.

Туа-Туа сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Эббер сердито рычал:

– Проклят крюк! Брезент зацепился! Лезь отцепить, Якобино!

Миккель, покраснев от натуги, достал из кармана нож и полоснул штанину.

– Стой. Сам

отстал, проклят крюк!

Шкура исчезла. Миккель тронул коленку - кровь.

– Царапина. Молчи...
– успокоил он бледную Туа-Туа, потом зажал "царапину" рукой, осторожно перегнулся через край и поглядел.

В ярком луче солнца, среди пляшущих пылинок, стоял Якобин и обматывал свою тощую грудь шкурами.

– Раньше, раньше!..
– ворчал он.
– Как я мог раньше приехать, если ленсман день и ночь возле сторожки шныряет?

– Весь приход на тебя смотрел, да?
– Эббер щелкнул языком.
– Когда ты шел на церковь, с красивый черный котелок на твой голова?

Якобин бросил ему котелок:

– Ладно уж! Главное, теперь можно в путь.

Дрожащими пальцами Эббер достал из-за подкладки котелка кожаный мешочек.

– Николай-угодник тебя благословит!
– тихо сказал он и поднес руку к свету; его могучее тело трепетало от волнения.
– Все восемь?

– Все во-о-семь.
– Якобин заикался от холода.
– Ко-когда трогаемся?

Эббер сунул мешочек в голенище.

– Когда мясной бочка полный, друзь мой, - усмехнулся он, выталкивая Якобина за дверь.

– Но, Эббер, я же...

– "Я же, я же"!.. Ты думай, самый жирный человек мира можно стать от воздуха, да?..
– Голос дубильщика удалился по направлению к фургону.

Наступила тишина.

Миккель сидел неподвижно, зажав колено, и смотрел вниз, на черный котелок на полу. Он даже не заметил, как к нему подползла Туа-Туа.

– Больно, да, Миккель?

Она осторожно стерла кровь подолом. Миккель прикусил губу и улыбнулся ей.

– Когда ты так делаешь, мне ничего не больно, Туа-Туа.

Глава двадцать шестая

ЮЖНОАМЕРИКАНСКИЕ ЛАМЫ

Прокрасться мимо запертого фургона, в котором храпят два циркача, - самое простое дело на свете.

Миккель зашел к паромщику, договорился о перевозе, а теперь сидел за перевернутой лодкой и кривился: Туа-Туа перевязывала ему колено лоскутом от нижней юбки.

– Подумай как следует, Туа-Туа!
– Он поморщился и загнул два пальца, осталось восемь.

– Сперва звал бежать, теперь говоришь - домой. Что ж тут думать...

– Потому что я умею считать до восьми, ясно? Слыхала, что Эббер сказал?..

– Если у меня свалятся чулки, то это из-за тебя!
– сердито ответила Туа-Туа, отстегивая булавку.

– Вспомни, Туа-Туа: "Все восемь!.." Восемь, понимаешь? Чего восемь?

– Вязов на кладбище!
– отрезала Туа-Туа и натянула лоскут так, что раздался треск.

– Ладно, пусть вязов, коли ничего другого не можешь придумать.
– Миккель опять скривился.
– Теперь

представь, что идешь мимо вязов, вдоль кладбищенской ограды. Так? Пришла к двери в ризницу. Что пропало оттуда?

Туа-Туа ахнула и отпустила Миккелеву ногу:

– Рубины? С Каролинской шпаги!..

– Тш-ш-ш! Идет, после поговорим.

Хлопнула дверь, и на откосе появился паромщик. Он был старый, но греб хорошо - коли хорошо заплатить.

– Что, детишки, сидите, ждете дедушку-паромщика?.. По пятаку с носа, за вещи отдельно.

Туа-Туа достала из узелка пятнадцать эре:

– Вот, сдачи не надо.

Паромщик зашагал к лодке, проверяя на ходу каждую монету на зуб:

– Сдача плачет, в чужой карман не хочет, - сказал он, отвязывая веревку.
– Чай, у Эббера были, зверей глядели?

– Каких зверей?
– Миккель прыгнул в лодку.

– Али бывает цирк без зверей?
– Паромщик презрительно сплюнул.
– На корму, мокроносые, да не лотошитесь - вон какая морока.

На юге громоздились черные тучи, по воде протянулись морщинистые полосы. Старик взялся за весла. Он греб часто и сильно.

– А приметишь шерсти клок, не бреши после, будто дед зверей перевозил!
– Он сердито фыркнул и пнул ногой осмоленную решетку.

Туа-Туа отодвинула свой башмак.

У Миккеля на виске забилась жилка.

– Каких зверей?
– настойчиво повторил он.

Старик придержал весла и сощурился на фургон, высунувший над кустами свою красную крышу.

– Карликовых лам, вот каких, мокроносый!
– прошептал он.- Южноамериканской породы. "Секретно, секретно"!..
– Паромщик оттопырил нижнюю губу, совсем как Эббер: - "Какой от циркус есть, если все знать, что есть внутри?.." Понятно, щенята?

– Ой, он Эббера передразнивает!
– воскликнула ТуаТуа.

– Значит... значит, их перевозили на лодке?
– вставил Миккель.

Но старик насторожился. Воспаленные глазки сердито сверкнули в сторону Туа-Туа:

– Получил я в придачу по полтиннику с головы? Получил. А за что получил? Чтобы держать язык за зубами. Так-то!.. Тихо сидите, мокроносые! Начинается...

Ветер нес из-за мыса стену дождя и соленых брызг.

Лодка запрыгала с волны на волну; паромщик швырнул ребятам клеенчатый плащ, дырявый, как сито.

– Дай ему полтинник, - может, заговорит, - шепнул Миккель.
– Не сейчас, на пристани.

Вот и Льюнгская пристань за сеткой дождя. Туа-Туа выбралась на скользкие доски и достала из узелка полтинник.

– Какой он был из себя?
– решительно спросил Миккель.

– Кто?
– Паромщик хитро усмехнулся.

– Который отсюда лам отправлял.

Старик покосился на полтинник в руке Туа-Туа. Потом обернулся и поглядел во влажную мглу, словно вдруг ощутил на затылке колючий взгляд Эббера. Потом взял монету и попробовал на зуб.

– Широкополую шляпу видали когда?
– пробурчал он.
– А красные перья? Составьте вместе, и вот вам ответ.