Чтение онлайн

– Что ты, Петрус Юханнес!
– всхлипнула бабушка.Неужто думаешь, он взаправду?..

Миккельсон-старший почесал Боббе за ухом.

– Раз Боббе здесь, то и он вернется, - сказал он.

В этот вечер бабушка выпила ячменного кофе больше, чем обычно, а от каленого ячменя снятся дурные сны. Бабушка металась на кушетке; ей мерещилось, что Миккель идет к ней в больших сапогах и клеенчатой зюйдвестке, изпод которой торчит желтый вихор. Дул сильный ветер, и половик качался, будто корабельные сходни.

"Пришлось, волей-неволей, идти в моряки", - сказал

Миккель в бабушкином сне.

"Но ведь я тебе сколько раз толковала: в море опасно, сиди на берегу! Отец вон опамятовался же!"

"Много ты знаешь!
– ответил Миккель.
– А "Три лилии"?"

С этими словами он повернулся кругом, и бабушка ясно увидела, что ее старый половик уже не половик, а сходни.

Да что же она мешкает? Скорей за ним, дурнем этаким, пока не поздно! И бабушка, как была - в нижней юбке, прыгнула из постели на сходни. Ишь ты, бриг, и название на корме: "Три лилии"! Постой, кто это там на палубе?.. Ну конечно, Петрус Юханнес Миккельсон! В матросской куртке и бескозырке!.. Эй, что он вздумал, мазурик! Ухватился за сходни да ка-ак дернет! Бабушка бултых в воду вниз головой. И пошла на дно.

"Господи, спаси несчастную старуху!" - заплакала Матильда Тювесон во сне; она не умела плавать.

Бабушка отчаянно размахивала руками и ногами.

Вдруг пальцы схватили что-то косматое, и в тот же миг она проснулась. Боббе! Пес сердито ворчал, а снаружи кто-то стучался в дверь.

Бабушка Тювесон привязала Боббе к кушетке, сунула ноги в шлепанцы и побрела в прихожую. Солнце уже выглянуло из-за Бранте Клева, и она не стала звать Петруса Юханнеса, решила открыть сама. Руки искали щеколду, а в голове вертелась одна мысль: "Пришел, мальчонка.. Вернулся, оболтус наш..." - Где ты пропадал, поганец?
– всхлипнула бабушка, распахивая дверь.
– Жаль, розги нет под рукой, не то бы я...

Остальные слова застряли у нее в горле. На крыльце стоял, болтая в воздухе распухшей ногой, - кто бы вы думали? Эбберов конюх! Одной рукой он опирался на Туа-Туа Эсберг, другой - на Миккеля Миккельсона.

Бабушка не стала ни охать, ни караул кричать. Она попятилась - ослабевших ногах - раз, два, три - и села в дровяной ящик.

Глава тридцатая

БАБУШКА ВПРАВЛЯЕТ ВЫВИХНУТУЮ НОГУ

Во всей Льюнге никто не мог сравниться с бабушкой Тювесон, когда надо было приготовить настой из вороники и можжевелового корня или остановить кровь. Но больше всего на свете она любила вправлять вывихнутые пальцы.

Вот почему, когда Енсе-Цыган проскакал на одной ноге на кухню, бабушка позабыла и о мексиканском ноже, и о Белой Чайке, и о Туа-Туа Эсберг.

– Господи, пресвятая богородица, никак, он ногу свихнул!
– радостно воскликнула она и выскочила из дровяного ящика.
– Марш за растопкой, Миккель, чтобы Туа-Туа могла затопить и нагреть воды!.. Да ты садись, что торчишь, будто каланча!

Бабушка подвинула самый лучший стул - это Цыгану-то, который привык сидеть на чурбанах, а то и просто на полу.

– То есть... как же?..
– забормотал Енсе-Цыган.

– Ох, уж эти мужчины - не могут, чтобы

не ломаться! рассердилась бабушка и усадила Цыгана силой, так что пружины взвизгнули.

Из каморки выглянуло заспанное лицо Миккельсонастаршего. И ему досталось под горячую руку.

– Живей неси лекарство, чего рот разинул!

Миккель и безмерно счастливый Боббе уже скрылись в дровяном сарае. Туа-Туа раздувала уголья. Бабушка поставила на плиту кастрюлю, в которой был налит квас с молоком.

– А тощий-то какой! Знать, пришлось поголодать... причитала она.

Цыган только глазами хлопал, глядя, как на столе появляются зельц и ржаной хлеб. Бабушка была в ударе.

Вообще-то она припасла зельц ко дню рождения Петруса Юханнеса, ну да чего там!

– Тебя только за смертью посылать!
– прикрикнула она на Миккельсона-старшего.

Наконец появился сундучок, и бабушка вытащила мазь на змеином жиру, овечье сало, бинт, палочки для лубка. Посреди кухни поставили на пол таз с теплой водой.

Бабушка пустила в воду мыло и стала отмывать вывихнутую ногу.

На твоем просторе,

Морюшко ты, море!..

напевала бабушка Тювесон, словно уплыла бог весть куда.

Вдруг, да так, что никто и глазом моргнуть не успел, она ухватила Цыганову ногу левой рукой, а правой дернула ступню.

Цыган подскочил с диким воплем, будто в него всадили нож. Таз опрокинулся, грязная вода выплеснулась на чистые бабушкины половики.

Грязь не сало,

Потер и отстало,

– весело пропела бабушка и закурила трубочку.
– Главное, нога вправлена. С вывихом вредно зельц глотать.

Цыган сидел белый как бумага.

– Чего рот разинул, Миккель?
– всполошилась бабушка. Подсоби придвинуть его к столу. Надо же поесть человеку.

Туа-Туа стояла в углу и ревела.

– Это чей бидон там прохудился?
– прищурилась бабушка.

Миккель обиделся.

– Что ты, бабушка, не видишь - она расстроилась! А ежели человек расстроился, его, может, надо в покое оставить.

– Прав Миккель, - сказал Миккельсон-старший.
– Иди, Туа-Туа, в мамину каморку, отдохни чуток. Потом расскажешь, коли есть что рассказать.

– "Потом, потом"!
– всхлипнула Туа-Туа.
– Знаю я, что будет потом. Я убежала от тетушки Гедды. Хотите выгонять, так выгоняйте сразу!

– Почему же ты убежала, дитятко?
– спросила бабушка, нарезая зельц.

Туа-Туа посмотрела на зельц и глотнула, потом глянула на Миккеля и опять глотнула.

– Потому что я люблю...

– ...зельц?
– спросила бабушка, обсасывая сальную шкурку.

Туа-Туа затрясла головой:

– Зельц тоже, но еще... еще больше...

Она спрятала лицо в ладони и выбежала. Миккель побагровел.

– Ко...коли ничего срочного нет, - заговорил он наконец, - пойду на двор, подышу.

– Иди, иди, - ответила бабушка.
– А встретишь случаем Туа-Туа Эсберг - ты ее знаешь, - то скажи, что не худо бы подсобить слепой старухе с посудой. В этом доме уже давно девчонки не хватает.