Бриг 'Три лилии'
Шрифт:
Из тумана перед его глазами вынырнула рука Туа-Туа:
– Скорей, Миккель! Он просыпается!
Миккель оперся ладонью и рванулся. Есть! Колено горело, как ошпаренное, и он сильно прихрамывал, догоняя Туа-Туа.
– Ах вы, крысы проклятые!..
Огромный башмак пролетел возле самой головы Миккеля и грохнул о стену. Ба-ам-м! Туа-Туа захлопнула дверь.
Миккель подтолкнул задвижку.
Цыган заколотил кулаками по доскам:
– Откройте, козявки, не то я... не то!..
Но голос его звучал очень жалобно. А Миккель уже бежал через двор,
– Ну, ну, Белая Чайка...
– бормотал он, возясь с цепью.
– Узнаешь меня теперь?.. Славная моя!.. Все в порядке, Туа-Туа?
– Да, да, живей, он ломает дверь!
– Приготовься, Туа-Туа, сейчас!
Миккель вскочил на спину лошади - будь что будет! прильнул к ее дрожащей шее и крикнул:
– Но-о!
Одним прыжком Белая Чайка перелетела через балку.
Дождь хлестнул Миккеля по лицу - ничего, зато Чайка с ним и слушается его, как прежде. Он схватил Туа-Туа за руку и помог взобраться на лошадь.
– Дверь... сломал...
– выдохнула она ему в затылок. Гони, Миккель!
Миккель рывком повернул лошадь, и они помчались к мосту. Цыган бежал к реке.
– Скорей, Белая Чайка, скорей!..
Старые доски на мосту жалобно застонали под копытами. Новый возглас Туа-Туа заставил Миккеля еще сильнее сжать каблуками потные лошадиные бока.
– Ой, Миккель! Он чуть не упал...
Но Цыган в последний момент удержался. Взмахнув руками для равновесия, он прыгнул вниз к бурлящему потоку. Еще прыжок - босые ноги Цыгана уверенно несли его вперед по камням, через реку.
Миккель обмер: Цыган бежит напрямик, хочет перехватить их!
– Белая Чайка, милая, хорошая... Скорее, скорее!..
И тут Цыган поскользнулся. Они увидели, как он ударился о гальку лицом и грудью. Течение потащило его за собой к водоскату, но он встал на колени и успел схватить корни на берегу.
А Чайка уже вбежала в лесок. Молодец, Белая Чайка!
Вдруг от реки донесся пронзительный, резкий крик:
– Сирокко!
Чайка вздрогнула всем телом.
Миккель нагнулся к лошадиному уху:
– Не бойся, Белая Чайка. Скачи скорей!
Но лошадь уже замедлила бег. Она трясла головой, точно невидимая рука держала ее за гриву.
– Сирокко, Сирокко!..
– звал голос с реки, уверенно, властно.
Передние копыта взлетели вверх, грива белым пламенем окутала лицо Миккеля. Лошадь сделала полный оборот и пошла, наклонив голову, к человеку, который лежал на прибрежной траве.
– Сирокко, Сирокко!
Миккель бессильно съехал с лошадиной спины на землю. Бежать! Но ноги точно отнялись. Цыган по-прежнему лежал на траве. Смуглое лицо исказилось от гнева, на щеках блестели капли... но не дождя и не пота.
– Кыш, букашки!
– Он угрожающе похлопал ладонью по ножнам.
– Али ножа захотелось отведать?
И тут раздался голос Туа-Туа, такой уверенный и спокойный, что Миккель даже удивился:
– Где ты ушибся?
– А тебе что!
– Лицо Цыгана скривилось в гримасе.
– Забыла, что я детей ем?
– Ногу, да?
Видно, было
что-то такое в ясных зеленых глазах под мокрым рыжим вихром, отчего у Цыгана пропала охота огрызаться.– Вывихнул!
– буркнул он.
– И нога, и сам - все не так...
Туа-Туа присела на корточки и осторожно коснулась распухшей ступни.
– Надо вправить ее, - сказала она.
Белая Чайка стояла неподвижно, над гривой поднимался пар.
Цыган сердито отвернулся:
– Не прикидывайся, что смелая! Небось сердце в пятки ушло.
– Раз Чайка тебя не боится, то и мне бояться нечего, ответила Туа-Туа.
– А ты, Колченогий?
– Цыган сорвал пучок травы и кинул в Миккеля.
Миккель словно очнулся от кошмара.
– Лошадь твоя?
– спросил он.
Цыган перевел взгляд с Миккеля на Белую Чайку:
– Скажи сама: чья ты, Сирокко?
Лошадь опустила шею и толкнула его мордой в плечо.
– Видал, Колченогий!
– Цыган попытался встать, но скривился и снова лег.
– Пять лет назад, когда мы приехали в Льюнгу, Эббер отдал ее мне. За ним деньги оставались, мое жалованье. Обещал смотреть за ней, пока я вернусь. Сам знаешь, как он свое слово сдержал.
Миккель изо всех сил глотал, не пуская слезы на глаза.
– Мы... мы поможем тебе добраться до Льюнги, - произнес он, нахмурившись.
– С одним условием. Что ты пойдешь к Синтору и признаешься, как воровал овец и переправлял к Эбберу под видом лам.
Цыган уставился на Миккеля, будто на привидение.
Потом громко расхохотался.
Глава двадцать девятая
ВОЗВРАЩЕНИЕ ТРЕХ БЕГЛЕЦОВ
Постоялый двор купался в солнечных лучах. У причала перекликались куликисороки, в вереске сновали серыми комочками черноголовые гаечки, над крышей летали, посвистывая, скворцы.
Чудесный день! А в доме ничего не замечали...
Боббе лежал в каморке, скулил и отказывался есть и пить.
– А ну как он фортель какой выкинул из-за этой девчонки!
– причитала бабушка.
– Чепуха, он же взрослый парень, соображает уже!
– отвечал Миккельсон-старший и в десятый раз шел на пригорок звать Миккеля.
Стрелки на заморских часах еле ползли. К полудню солнце спряталось в грозовые тучи. Пророкотал гром, хлынул дождь, и по склонам Бранте Клева побежали мутные ручейки.
Бабушка сидела у окна и смотрела, как пузырится море от ливня.
– И вздую же я его, оболтуса, когда вернется!
– приговаривала она, утирая слезы.
– Господи, неужто в море ушел?
Она пошла за утешением к сыну. Петрус Миккельсон сидел, как обычно, в своей каморке, но на этот раз забыл запереть дверь.
– Это... это что же такое?
– ахнула бабушка, переступив через порог.
На столе стоял красавец бриг с полной оснасткой, чуть побольше аршина в длину. Бабушка прищурилась и нагнулась к самой корме, прочесть название.
– "Три лилии"...
Петрус Миккельсон обнял ее:
– Вот именно, мать, "Три лилии"! Жаль, я не показал его Миккелю вчера. Может, он не...