Бриг 'Три лилии'
Шрифт:
Миккель почувствовал, что лицо его горит, словно в огне. Он уставился на гвоздь в стене, как делают, когда хотят остановить икоту.
– Погоди-ка, Туа-Туа...
– пробормотал он и шмыгнул вниз.
Вернулся Миккель с огарком.
– Поставь под парус, обойдется, - сказал он.
– Мне идти надо. Бабушка все допытывается, и отец должен вот-вот вернуться.
Они посидели молча возле окошка, глядя, как сгущается сумрак у верфи.
– Через неделю будут спускать на воду, - заговорил Миккель.
– Говорят, Скотт уже команду набрал. Пойдут в Санкт-Петербург, за осиной для спичек.
Вдруг
– Да что это я все о своем! А твою беду забыл...
Он хотел сказать "бедняжка Туа-Туа" или что-нибудь еще того ласковее, но иногда язык точно прилипает к гортани.
– Все наладится, Туа-Туа, - произнес он хрипло.
В прихожей застучали сапоги - пришел Петрус Миккельсон.
– Спокойной ночи, Туа-Туа.
– Спокойной ночи, Миккель.
В дверях он обернулся.
– Будет время, я тоже научусь на органе играть, - сказал Миккель тихо.
– "Ютландскую розу" и все такое прочее. Хочешь, Туа-Туа?
Глава девятнадцатая
ОГОНЬ
У Туа-Туа не было часов, но она и без того видела, как наползает ночь.
На сколько хватит такого огарочка?
Сначала она прочла все псалмы, какие помнила. Потом все песни и припевки - все, что знала наизусть. Когда совсем стемнело, оставался только "Отче наш". Она медленно прочла его семь раз кряду, потом зажгла свечу, ' стараясь не думать о Синторе и о "шляпе".
Затем Туа-Туа свернулась клубочком на шерсти, которую набросал под парусом Миккель, и пробормотала: - Аминь! Доброй ночи, Доротея Эсберг, Льюнга, Бухюслен, Швеция, Мир.
Но закрыть глаза никак не решалась.
Она снова прочитала "Отче наш", потом посчитала до тысячи по-датски - так медленнее.
Веки становились все тяжелее и тяжелее, свеча - все больше и больше. Вот у свечи выросли длинные руки, и она пустилась в пляс, стегая по стенам желтой плеткой. Плетка вытягивалась, извивалась...
Туа-Туа быстро села. Окно! Это из него падал странный свет, плясавший на стенах.
Похолодев от ужаса, она прижала нос к стеклу.
Тысячи огоньков метались на склонах Бранте Клева. Они скользнули вниз, но нашли там только камень да мох. Тогда они опять побежали вверх, добрались до вереска на Синторовой пустоши, и к ночному небу потянулись столбы дыма.
Туа-Туа опомнилась.
– Бранте Клев горит!
– закричала она и помчалась вниз по лестнице, путаясь в черной юбке, с огарком в руке.
Плотник Грилле - он проснулся от первого же крика - успел только заметить, как что-то черное катится вниз по ступенькам с чердака. В следующий миг его толкнуло так, что он влетел обратно в комнату и шлепнулся на стол. Тарелки и горбушки посыпались на пол.
– Сто... сто... стой, стрелять буду!
– заорал плотник и прицелился в "привидение" бутылочным горлышком.
Но Туа-Туа была уже в прихожей. Здесь она наскочила прямо на Миккеля.
– На Бранте Клеве пожар!
– жалобно произнесла она, не думая о том, что теперь весь побег сорвался.
Петрус Миккельсон стоял на кухне и натягивал сапоги.
– Марш сюда! Берите ножи и нарубите кустов, сколько успеете!
– скомандовал он.
– Возле каменоломни стоит кадка с водой. Там намочите.
Сверху спустился
плотник Грилле, хромой и такой сердитый, что справился бы и с десятью пожарами. Бабушка схватила очумевшего Боббе за ошейник, но, увидев Туа-Туа, ахнула и выпустила его от удивления. Боббе кинулся бежать, Миккель следом.Петрус Миккельсон первый поспел к кадушке и окунул в воду срезанный кустик.
– На пустошь!..
– хрипло крикнул он.
– Ветер восточный. Коли огонь доберется до овец, они все до единой с обрыва попрыгают! Я отстою верфь! Не дай бог, огонь распространится на север - тогда бригу крышка!
И он исчез в дыму среди голых утесов.
Миккель первым выскочил на пустошь. По вереску прямо на него катила с громким треском стена огня и дыма.
А между ним и стеной были овцы. Вожак хотел пробиться сквозь огненную стену, но отступил с опаленной шерстью.
И сразу вся отара шарахнулась к пропасти. Миккель, крича и размахивая веником, бросился наперерез.
Первая овца уже достигла изгороди. Но она не стала прыгать, а пригнулась и боднула жерди. Тр-р-рах! За ней все остальные вырвались на волю. Лавина шерсти перевалила через сломанную изгородь и покатилась к краю.
И тут появился Боббе. Он летел как пуля, Миккель не успел даже заметить откуда. Громко лая, Боббе ворвался в обреченную отару и рассек ее на две части, да так умело, словно родился овчаркой.
Первая половина свернула в лощинки; здесь овцы вдохнули свежего воздуха и остановились в нерешительности, жалобно блея.
Левый поток все еще стремился к пропасти. Но Миккель благодаря помощи Боббе подоспел вовремя. Он кричал и размахивал веткой, не пуская овец к краю. А вот и лысина Грилле вынырнула из-за камней. Ба-ам-м!.. Он выстрелил в воздух из обоих стволов.
Боббе тоже прибежал сюда. Громким лаем он погнал овец к первому стаду, и они сгрудились вокруг своего вожака.
Опасность для отары миновала. Оставив Туа-Туа присматривать за овцами, Миккель и плотник вооружились новыми ветками и побежали дальше, сбивать пламя.
В деревне громко выла лавочникова сирена; с той стороны уже спешили люди. Но с этого края были только они двое.
Дым проникал в нос и рот, ел глаза. Миккель отчаянно хлестал по искрам в вереске, затаптывал огонь ногами.
Где-то вдалеке раздался хриплый голос Синтора:
– Бочки с водой сюда! Гони лошадь, Мандюс!
Мысли Миккеля смешались: "Бочки... лошади... Сейчас все будет в порядке... Я смогу..." Он хлестал и хлестал, а голова все сильнее кружилась от дыма. Куст точно сам колотил по пламени, но с каждым разом слабее и слабее. Миккель закашлялся и посмотрел кругом. Грилле куда-то исчез.
Воздуха! В груди стучало... Воздуха! Он повернулся и стал отступать, но сбился с пути и набрел на новые очаги пожара.
– Туа-Туа!..
– отчаянно завопил он.
В ответ чуть слышно донеслось:
– Миккель, где ты?..
Что-то косматое вынырнуло из дыма и чей-то влажный нос ткнулся ему в руку в тот самый миг, когда он упал ничком на землю.
– Боббе... молодец. Какой же ты молодец, Боббе!.. прошептал Миккель. Ноги стали как лапша, но надо было подниматься.
– Ближе, Боббе, - шептал он.
– Помоги...