Бриг 'Три лилии'
Шрифт:
– Туа-Туа!..
– пробормотал он.
Губы ее задрожали, она показала на дверь:
– Ой, Миккель, он сюда идет!
Синтор снова натянул сапоги, и теперь топал вверх по лестнице.
– А вот мы чердак проверим!
– бурчал он, обращаясь к бабушке Тювесон.
– Доротея Эсберг! Пароход отчаливает!
– Пароход?
– удивился Миккель.
– Но ведь ты...
– Все переменилось. Милый Миккель, не отдавай меня ему!
– Туа-Туа прижалась, дрожа, к Миккелю.
– Не то мне никогда больше... никогда не видать ни тебя, ни Бранте Клева...
Сапоги
– Сундук...
– шепнул Миккель.
– Лезь в шерсть, живо!
Этот сундук когда-то служил холодильником, тогда в нем лежал лед. Он был высокий, больше метра, и наполнен шерстью только наполовину. Миккель подсадил Туа-Туа сзади, и черный подол исчез под грязной шерстью.
Дверь распахнулась - на пороге стоял Синтор. Он молчал, только подозрительно таращил глаза на Миккеля. Потом приступил к поискам. Приподнял парус и вымазался дегтем. Перерыл все тряпки в американском сундуке. Перебрал, громко чихая, засыпанную нафталином зимнюю одежду Миккельсонов, которая висела на палке под крышей.
И остановился, наконец, за спиной Миккеля, который силился закрыть шерстью пару упрямо торчавших наружу черных чулок.
– Скоро кончишь копаться?!
– заорал Синтор.
– Завтра в это время!
– отрезал Миккель.
С такими, как Синтор, добром говорить бесполезно.
Синтор промолчал, но рука его качнулась, словно рея, и Миккель стукнулся о дымоход, так что кирпич треснул.
Но правой ногой он успел ударить по чурочке, подпиравшей крышку сундука.
Ба-бах-х! Крышка захлопнулась - прямо Синтору по пальцам.
– Ты что, убить меня задумал, крысенок подлый?!
– взвыл Синтор и шагнул к Миккелю.
Вдруг снизу донесся возбужденный лай. Боббе вырвался на свободу.
– Боббе!.. Ай да Боббе, в окно выскочил!
– воскликнул Миккель и дернул вешалку.
Бабушкины теплые юбки полетели вниз в облаке пыли и нафталина.
– Сюда, Боббе, на помощь!..
К собачьему лаю примешалось испуганное ржание Черной Розы.
– Разрази меня гром, эта дрянь на лошадь напала!.. простонал Синтор.
Он сдернул с головы юбку и выскочил в дверь.
А Миккель уже стоял на коленях и дрожащими пальцами поднимал крышку:
– Как ты там, Туа-Туа? Пришлось закрыть, понимаешь?.. По башке не попало?
Из шерсти вынырнул рыжий вихор.
– Нет, все в порядке, Миккель, - сообщила Туа-Туа отдуваясь.
– А вдруг бы он!..
– Она до боли стиснула руку Миккеля.
– Как думаешь - не вернется? Не догадался?..
Они прильнули к окошку. Богатей Синтор взгромоздился на Черную Розу. Боббе с лаем прыгал вокруг них.
– К тому времени пароход уйдет, - ответил Миккель. Еда есть?
Туа-Туа пристыженно покачала головой.
– Я все ночью съела, когда...
– Ничего. Я добуду немного. Расскажешь, когда вернусь.
Уже в дверях он вспомнил про ленту, обернулся, достал ее изза пазухи и поднес к свету.
– Если ты повесишь ее на клотик *, я залезу и достану даже с самой высокой мачты, -
сказал он глухо.Туа-Туа улыбнулась сквозь слезы. И он почувствовал, что заячья лапа становится все меньше и меньше - ну совсем, как обычная нога.
Глава восемнадцатая
ЖАРЕНАЯ СЕЛЬДЬ В КОЖАНОМ МЕШОЧКЕ
Бабушка то и дело выбегала в прихожую.
– И что тебе опять понадобилось на чердаке, Миккель?..
Миккель с оттопыривающимися карманами оборачивался на лестничной площадке.
– Салазки делаю, - улыбался он.
– Среди лета-то? Ты кому голову морочишь, бездельник?
Но Миккель уже исчез, а бабушкины ноги не могли поспеть за ним.
А как он ел!
– С каких это пор ты так полюбил жареную селедку да картофель в мундире, Миккель Миккельсон?
– Сегодня с утра, с восьми часов, - отвечал он, торопливо жуя.
Но Миккель больше жевал впустую. Сельдь и все остальное попадало в кожаный мешочек, привязанный к
* Клотик - деревянный кружок на конце мачты.
ножке стола. Потом мешочек оказывался под рубахой.
И Миккель исчезал на чердаке.
Туа-Туа сидела под парусом и стучала зубами.
– Всякий раз, как заскрипит лестница, мне кажется Синтор идет, - жаловалась она.
– Брось, пароход ушел, а в ночь на субботу и мы в путь отправимся, - утешал ее Миккель и выкладывал сельдь на заднюю корку своего дневника.
Того самого дневника, в который он записывал все происшествия, с тех пор как совсем еще маленьким мальчиком сидел на Бранте Клеве и ждал отца. Теперь осталась только одна незаполненная страница, да и то на ней было написано вверху: Разработка планов и накопление запасов для побега из Лъюнги. 1897 год.
Туа-Туа уплетала селедку.
– Что-то мои бородавки опять чешутся, Миккель. Плохая примета.
– Суеверие!
– фыркнул Миккель.
– Я тебе шкурку от сала принесу, все сведешь.
Небо заволокло тучами, на чердаке стало темно.
– Ты... ты бы мне свечу принес, - робко попросила Туа-Туа.
– А то как же вечером? У меня был огарок, да я выронила на Бранте Клеве, когда встретила...
– Чтобы Мандюс свет увидел и они забрали тебя, так, что ли?
– перебил Миккель.
– А иначе я опять всю ночь спать не буду!
– всхлипнула ТуаТуа.
– Как закрою глаза - его вижу, открою - опять он перед глазами.
– Кого видишь?
Туа-Туа собралась с духом и рассказала о человеке на пустоши. Миккель слушал с горящими глазами.
– Овца?
– прошептал он.
– Вор, овцекрад, так я и думал!
– Он даже вспотел от волнения.
– Вот бы мы его схватили и отвели к Синтору: "Получай, Синтор, своего овцекрада! Может, оставишь теперь в покое чужих собак?" Кто ходит в мятой шляпе с перьями, Туа-Туа?
– Енсе-Цыган. кто же еще?
– Верно - Эбберов конюх. А значит, и Белая Чайка недалеко. Вот бы одним разом двух зайцев! И все бы наладилось! Он взял Туа-Туа за руку.
– Осталась бы ты... у нас? Навсегда? То есть мне все равно в море уходить, но когда не к кому возвращаться, то и домой не тянет, вот.