Чтение онлайн

Глава тридцать первая

КТО БЛЕЕТ В ПРИХОЖЕЙ

Енсе-Цыган всю свою жизнь бродил по дорогам. От этого развивается аппетит, да только на дороге хлеба не найдешь.

Лучшие в мире ковриги печет бабушка Тювесон из Льюнги. И Енсе принялся наверстывать упущенное. Он отрезал здоровенные ломти хлеба и клал на них толстые куски жирного зельца. Холодная жареная сельдь отправлялась следом за скумбриевой икрой. Когда бабушка налила ему пятую чашку кваса с молоком, он смог только кивнуть - до того у него был набит рот.

Зато Туа-Туа почти

не ела. Стоило ей откусить кусочек, как тут же начинали капать слезы.

– Никогда, ни за что...
– твердила она.
– Пусть в Дании самые раскрасивые леса на свете, и пусть тетушка Гедда всех добрее... Все равно ничто... не может...

Миккель жевал поросячье ухо и никак не мог прожевать. В таких случаях единственное спасение - сметливая бабушка, такая, как у Миккеля Миккельсона. В самый разгар обеда ей вдруг загорелось мыть посуду. Ну и уронила тарелку, конечно, старая ворона.

И тоже давай охать:

– Хуже нет одной хозяйство вести в доме, где полно непутевых мужиков, - жаловалась она.
– А тут еще, как на грех, глаза что ни день, то плоше. Хоть бы ты пособила, что ли, Туа-Туа, у тебя глаза молодые! Налила бы воды в таз да сполоснула тарелки...

Туа-Туа захлопотала с посудой и забыла про свое горе Бабушка удивленно вытерла слезы платком. Вот уж не ждала она, не ведала, что учителева дочка Туа-Туа Эсберг такая расторопная!

– А много ли тут дела-то!
– Туа-Туа гордо повела подбородком.
– Вы отдохните, бабушка, я сама управлюсь.

Солнце заглянуло в окна. Туа-Туа подняла нос и заметила, что стекла тоже протереть не худо. А натоптали-то - беда! Бабушка разрешит пол вымыть?

Бабушка разрешила.

– После обеда и займусь, - прощебетала Туа-Туа и рассмеялась в первый раз за много дней.

Цыган наконец-то оторвался от начисто вылизанной тарелки и сказал спасибо.

– А теперь что ж, пошли к ленсману, - сказал он.

Миккельсон-старший поглядел на Белую Чайку. Она стояла под дуплистой яблоней и обсыхала на солнце.

– М-м-м-м...
– пробурчал он.
– Нам туда вроде и ни к чему, но...

Туа-Туа оторвалась от своих дел:

– А зачем это Енсе понадобилось к ленсману?

Так и сказала "Енсе". Серые холодные глаза Цыгана заблестели.

– Подумаешь - овцу увел!
– Туа-Туа сердито фыркнула. А если человек голодный? К тому же он говорит, что и не крал вовсе. А Белая Чайка раньше была его. Спросите сами Эббера, когда про польские рубины пойдете узнавать!

Цыган так и подскочил. Рука его метнулась к ножу.

– Эббер?..
– прошептал он.

– Чего прыгаешь?
– рассердилась бабушка и заставила его сесть.
– С ногой-то!.. Да вы поглядите на себя, все трое краше в гроб кладут!..

Миккель попытался возразить, но Петрус Миккельсон поддержал бабушку.

– Мама права, это дело надо переспать. Туа-Туа отдохнет в ее каморке, Енсе - длинный, он здесь на кушетке ляжет, а Миккель в кладовке вздремнет.

Одно дело, когда Миккельсон-старший

говорил животом, но сейчас голос у него был такой, что лучше не спорить.

Миккель свернулся калачиком на одеяле на полу. Боббе устроился в ногах. А только попробуй усни после такого дня!

Стоило ему закрыть глаза, как он видел белое лицо Якобина в воде, Эбберов крюк, паромщика, Енсе, Сирокко...

Белая Чайка! Миккель сел. Над самым домом гром рокочет, а Чайка стоит под яблоней!

Миккель сбросил одеяло и шмыгнул на кухню. Что это? Кушетка пуста, дверь приоткрыта!.. Похолодев от ужаса, он отодвинул занавеску и выглянул в окно.

Цыган отвязал лошадь и держался за холку, точно приготовился вскочить на спину.

Миккель хотел закричать и не смог. "Если ты опять угонишь Чайку, негодяй, то..."

Но Цыган просто оперся на лошадиную шею из-за ноги.

Вот уже Белая Чайка трусит к конюшне, а Енсе скачет рядом на одной ноге.

Стыд и позор! Цыган подумал о лошади, а он забыл...

Миккель присел на корточках возле плиты и стал подбрасывать полешки.

Он не заметил, как бесшумно вошла в своих войлочных шлепанцах бабушка налить воды в кофейник.

– Коли не спишь, Миккель, зайди сюда. Скажи, как нравится!
– позвал отец из своей каморки.

Миккель вошел надутый.

Отец стоял на коленях возле кровати; он только что достал изпод нее кораблик.

– Хотел к твоим именинам поспеть, да оснастка задержала.

Так вот над чем отец трудился всю зиму: игрушечный корабль!

Может, Миккель и успел забыть, кто он такой, - зато сейчас сразу вспомнил. Нет, реи настоящего корабля не для Хромых Зайцев!..

Миккельсон-старший встал с разочарованным видом:

– Что-нибудь не так, Миккель?

Миккель пожевал:

– Только... только то, что на нем далеко не уплывешь. А мне надо в море!..
– Так и сказал: не "хочется", а "надо"! Спасибо, - добавил он.

На кухне бабушка поторапливала Туа-Туа:

– Куда же я сухари дела? Ох, уж эти глаза! Ставь сюда сахар, Туа-Туа... Эй, мужчины, кофе пить!

Но у всех пропал аппетит. Даже Енсе болтал в чашке сухарем без всякой охоты.

– Так вот, - Петрус Миккельсон прокашлялся: - насчет овец, значит...

– В прихожей блеет кто-то, - угрюмо сказал Миккель, Передай сухари да не болтай вздора!
– ответила бабушка.

– Али не слышите? Посмотрите сами, коль не верите, обиделся Миккель.

– Выше голову да стой ты, не качайся!
– скомандовал кто-то в прихожей.

Туа-Туа стала белее снега - этот голос она узнала бы из тысячи.

– Тетушка Гедда!

Глава тридцать вторая

ТЕТУШКА ГЕДДА ЛОВИТ ОВЕЦ

Тетушка Гедда? Как же так? Разве она не уплыла в Данию, в Эсбьерг?

Конечно, уплыла. Но у тетушки Гедды была одна привычка: всякое дело доводить до конца. А тут она вбила себе в голову, что Туа-Туа - несчастная сиротка, которая сама и нос-то вытереть не сможет.