Чтение онлайн

— Идиоты! Что же вы натворили! — вскрикнула и в несколько шагов настигла место кострища, а затем опустила на колени, что-то взяв в руки.

Подойдя ближе замечаю в ее руке фотографии, которые она собирает по полу. В углу за креслом стоит коробка, на дне которой лежит несколько черно-белых снимков. Часть обожженых уголков фото валяется на противне в углу, в котором ранее был костер. Обойдя Леру, присаживаюсь рядом и помогаю собрать остальные. Перед глазами мелькают цветные и черно-белые снимки, на которых запечатлены ее родственники. На мгновение взгляд цепляется за снимок, с которого на меня глядят, заплаканный мальчик, на вид ему года три, во рту держит палец, а рядом надув губы, сидит рассерженная девчонка, на пару лет старше.

Это определенно Лера, ее большие карие глаза, и свирепое выражение лица я сразу узнал. Судя по этому фото, у нее с самого детства не слишком гладкие отношения с младшим братом. На моих губах отражается едва заметная улыбка, которую сразу прячу.

— Эта коробка была до верха заполнена фотографиями, — сдавленным голосом тихо бормочет Лера, подтягивая коробку к себе и укладывая в нее собранные снимки. — Вся моя жизнь, и жизнь моих родителей, память о них была здесь, — разозлившись, она отталкивает коробку в сторону и встает, — а теперь у меня и этого нет!

— Мне жаль, — только и могу добавить.

— Нет тебе не жаль! — звенит ее голос в порыве ярости и обиды, — Ты же бесчувственный до мозга костей! Твое сердце прогнило от эгоизма и отсутствия совести! Вершишь чужие судьбы, управляешь людьми, как марионетками, потому что есть деньги и можешь все? Да? Да, нихрена ты не можешь! Ты и представить не можешь, что я чувствую и как мне больно!

Могу. И меня убивает тот факт, что в этой ситуации я бессилен что-либо исправить. Она расстроена и все свое негодование выплескивает на меня. Пусть. Если ей такая терапия по душе и станет легче, я готов все это выслушать. Только вот она уже выговорилась, потому как всхлипнув, бросилась к двери, и вбежав в комнату, захлопнула ее, закрыв изнутри на замок. Еще мгновение и за дверью послышался рев.

Пока она рыдает, я не нахожу себе места, мечусь по комнате, и перебирая всевозможные варианты, того, как можно было избежать ее истерики. Возможно мне не стоило лично предлагать помощь и ехать сюда с ней. Я мог бы заставить Семена сделать это. Мог бы не пускать ее в эту квартиру и не видеть этих жженых фотографий и всего этого беспредела. Черт бы их побрал, этих моральных уродов! Дались им эти фотографии! Все это время я не смел пытаться заговорить с ней и утешить. Пусть успокоится сама, подожду. Постепенно ее плачь перешел во всхлипы, а потом и вовсе затих. В течении следующих двух часов она так и не вышла из комнаты. Должно быть уснула.

Я продолжал ждать. Миновал еще час, за окном стемнело. Семен названивал, но я сбрасывал, и он начал засыпать сообщениями спрашивая том, понравилась ли нам снятая квартира, которую мы еще не видели, и все ли с нами в порядке. Заверил его, что работаю над этим. В животе заурчало, что было явным признаком того, что пора перекусить. Войдя в кухню, которая тоже была перевернута вверх дном, в холодильнике не удалось найти ничего съедобного. Зато в морозилке нашлись замороженные овощи, кусок сала и пакет с пельменями. Отлично. Ужин у нас будет. Поскольку я не мог оставить ее тут и пойти за продуктами, решил сварить пельмени. Как только они закипают и готовы, выкладываю их по тарелкам и выключив плиту иду к узнице, которая до сих пор не подала признаков жизни.

— Лера, пора вставать. Я приготовил ужин.

— Убирайся, оставь меня в покое! — Хрипит она через дверь и слышится шорох.

— Лера, — уже настойчивее повышаю голос, — Я понимаю, ты расстроена, но уже поздно и пора перекусить. Не хочешь сама, а вот ребенку нужно. Подумай о нем. Слышишь?

Жду минуту. Две. Тишина.

— Бойкот значит? Как знаешь.

Отлично просто. Как я мог забыть, что она маленькая упрямая задница?

Возвращаюсь на кухню и принимаюсь за ужин. Съедаю свою порцию и выложив остатки из кастрюли, приканчиваю и их. Во мне, в отличии от нее, аппетита на троих. Когда кладу тарелку в раковину, в гостиной раздается скрип, а потом и шаги. Вышла. Через минуту, она опускается за стол, и взяв в левую руку ложку

принимается за пельмени. Правая остается под столом, на ее колене.

Помыв посуду, наливаю кипяток в кружку и бросив в него пакетик чая, сажусь, напротив. Она избегает моего взгляда, и сморщившись жует.

— Все так плохо? Пересолил? — делаю глоток мерзкого чая, уточняя.

— Недосолил, — с набитым ртом укоризненно буркнула.

Странно, а по мне так нормально все с солью. Ой и вредная.

Встаю из-за стола и перебирая шкафчики, ищу банку с солью, не сразу вспомнив, куда ее поставил. Нахожу, вернувшись, ставлю на стол, и снова сажусь.

Она открывает крышку, берет краем ложки соль, и добавляет в бульон. Снова лицо недовольное. Ясно же, что дело не в соли. А в том факте, что ей пришлось уступить и выйти поесть. Теперь всем видом будет показывать, насколько это пельмени отвратительны. Мысленно ухмыляюсь и снова делаю глоток. Мы пришли к компромиссу, и это наш ребенок. Грубо, конечно, но теперь она будет руководствоваться только тем, что во благо ему, а значит мне будет легче с ней договориться.

Мой взгляд прикован к ее левой руке. В которой она так странно держит ложку. Частенько пельмени соскакивают с ложки, но она упрямо их подчерпывает и снова, неуклюже выкручивая кисть, засовывает в рот. Ей крайне неудобно есть левой рукой, потому что она правша. Этот вопрос ни к месту, но больше откладывать его я не могу.

— Я заметил, что правой рукой ты не пользуешься, а левой у тебя все криво выходит. Что с рукой? Она болит?

— Нет. — Кратко. Совсем не идет на контакт.

— Тогда почему ты ее не используешь? Правой ведь удобнее держать ложку, чем левой.

— Потому что не могу.

— Что значит не можешь? — Я могу и мертвого расшевелить если захочу. Так что докопаться до сути вопросами — раз плюнуть.

— То и значит!

— Покажи.

— Нет!

— Я сказал положи правую руку на стол! — Тоном, не терпящим возражений, прошу ее, и уже мягче добавляю, — Ты забыла о нашем разговоре в больнице? Да? А я помню. Так вот, ты разрешила мне позаботиться о вас и решить твои проблемы. Поэтому, пожалуйста, Лера, покажи мне свою правую кисть.

Оскорбленная, закусив щеку изнутри, она молча, кладет руку на стол, ладонью вниз и упрямо смотрит на меня.

— Возьми ложку в руки.

— Не могу.

— Что значит не могу?

— То и значит! Не могу и все! Пальцы не слушаются! — закипая кричит.

— Почему? Что с рукой?

— Ты издеваешься? — усмехается мне в лицо, а я по-прежнему не могу добиться от нее правды.

— Нет, я серьезно.

— Ты не был подвержен амнезии в тот вечер, а был всего лишь пьян.

— В стельку пьян. И почти ничего не помню. Расскажи, как это случилось и что я наделал?

— Когда ударил меня по лицу, не удержалась на ногах упала на тумбу, стащив с нее лампу, которая вдребезги разбилась, и я приземлилась на эти осколки, — сухо отрапортовала она, глядя в одну точку на столе.

Так вот почему было столько крови. Номер был воплощением ада, кровь была повсюду!

Кипя на медленном огне, я чувствую, как из глубины нутра болезненно, всполохами отвращения и злобы к себе, по венам струится ярость, ревя в моих ушах слишком грозно, слишком опасно. Мне едва удается обуять ее, но я должен держать себя под контролем. Не сорваться. Не сейчас. Не при ней.

— Бляяядь, — сжимаю переносицу пальцами и зажмуриваю глаза, — прости, — распахиваю глаза и ловлю ее пустой взгляд, — я был пьян и не контролировал себя. Знаю. Это не оправдывает. Но мне чертовски жаль. Я все исправлю. Ты была у врача? Что он сказал? Можем хоть завтра поехать на консультацию, что-то можно сделать.

— Врач сказал, что повреждено сухожилие, и чтобы восстановить его, нужна дорогостоящая операция.

— Без проблем, — меня затопило облегчение от ее ответа. Руку можно вылечить и сделать это надо как можно быстрее. — Как только будешь готова — скажи и мы съездим к врачу.