Воля твоя
Шрифт:
– Нам с тобой все равно несколько часов ехать в одном направлении, - упрямо повторил я, уловив мимолетный вздох огорчения собеседника, - поэтому мне хотелось бы услышать все то, что я должен был услышать ранее, но по каким-то причинам не знаю до сих пор. Так называемое пари.
Номад, понимая, что этого разговора и следующих из него объяснений все равно не избежать, обреченно кивнул. Кажется, он уже жалел, что поспешил лично явиться на встречу со мною.
– Это еще что такое?
– Возмутился я, возвращаясь мыслями к реальности.
– Лошадь твоя, - немного смущенно пожал плечами Номад.
–
– Это конь!
– Это мерин!
Мой конь, гаденько ухмыляясь, смотрел на меня.
– Ты купил мне моего же коня, - в который раз за последние полчаса попенял я знакомцу.
– Извини, но откуда мне было знать, что этот - твой? За него и просили меньше всего.
– И все равно ты переплатил почти в полтора раза.
– Если так, то шел бы сам на рынок и выбирал!
– Буркнул он, выезжая на пол крупа вперед.
Мой конь сам с ним поравнялся.
– Мне на рынке появляться не стоило, и так засветился с продажей. Странно было бы: человек сначала продает, а потом задорого выкупает скакуна назад, не находишь?
– Не так уж и страшно, - пожал плечами Номад.
– Продал твоего скакуна один человек, купил второй - ничего подозрительного.
Наверное, он прав, но я уже однажды поверил его словам, что по мою голову прикрыта лавочка под названием охота. И, как видно из происшествия на границе, поверил напрасно.
– Просто я не привык настолько надолго задерживаться с одними и теми же скакунами, раздраженно бросил я.
– Ведь невольно к ним начинаешь привыкать, привязываться... Совершеннейшая бессмыслица. И не надо так многозначительно хмыкать, меняя лошадей на каждом встречном посту. Скольких ты загнал по дороге сюда? И что, не чувствуешь жалости хотя бы по одному? То-то же, тебя распирает раскаяние, а ведь это были абсолютно чуждые тебе животные. Как, все равно не убедил? Тогда последнее: представь своего Арлекина, которого ты благоразумно оставил в конюшне, испускающего последний дух. Хрипящего, мокрого от скачки, с пеной изо рта. А вокруг воющим предостережением носятся голодные волки.
– Да ты... Да как ты смеешь!
– Негодующе взорвался он, засопев на всю округу.
– Теперь ты понимаешь, - удовлетворенно кивнул я.
– А теперь давай о деле - о том, на что ты меня подписал, а я, доверяя тебе, бездумно согласился.
Настал момент истины - сейчас он либо скажет все как есть, либо по своему обыкновению соврет. Однако мы оба знаем, что отличить истину в его словах от лжи, я непременно сумею.
– Что ты знаешь о Тварях?
– Каких еще тварях?
– Нет, не так - Тварях.
– А есть какая-то разница?
– Есть, и немалая.
Перед глазами пролетели картины той страшной ночи. Обрывочные, но оттого не менее ужасные. Как земля ходит ходуном, как неведомая сила сковала мое тело, как мертвяки лезут из-под земли...
– Ничего не знаю, - пожал я плечами.
– И что, даже не слышал?
– Нет.
– А как же всевозможные сказки, басни и баллады?
–
Я думал, что подобный фольклор - намеренное сочинение заведомо известных небылиц. Разве нет?– Сказка - ложь, да в ней намек!
– Наставительно поднял указательный палец мой приятель.
Но его улыбка, под тяжестью моего взора и ожиданием продолжения, сошла на нет.
– Скажем так, Твари существуют.
– Где?
– Э-эм, ну везде...
Я демонстративно огляделся. Редкие деревца по правую сторону и долина с плавным понижением по левой. Ни единой живой души вокруг.
– Что-то не заметно... Эй, конь, - я взглянул вниз, - может быть, ты - Тварь?
Я легонько пнул его каблуком, за что чуть не поплатился укусом в колено.
– Нету тварей.
– И все же они есть.
– Упрямо стоял на своем Номад.
– Да? И как же они выглядят?
– По-разному...
Я вновь взглянул вниз. Конь взглянул вверх. И столь явный намек меня покоробил.
– Слишком размыто. Не находишь?
– Уф, я знал, что это будет сложно... Сейчас, погоди. Дай собраться с мыслями. А потом, когда начну, по возможности не перебивай. Письменно выражать свои мысли несколько легче, чем устно, но раз уж ты требуешь прямо сейчас...
– Он умоляюще глянул на меня, но я лишь упрямо покачал головой.
– Ладно. Тогда жди.
Следуя его долгому и путаному рассказу, часто перебивающемуся какими-то историями и ссылками на определенных значимых людей, имена которых мне не говорили ни о чем, и самые закрытые архивы выходило следующее. Давным-давно почивший император Костиций, чье имя всегда вспоминается в упряжке с самыми неадекватными решениями и в некотором смысле даже стало нарицательным, устраивал состязание. Вернее, Состязание.
В те времена, датируемые четырехсотлетней давностью, самые отъявленные негодяи всех мастей под предводительством курирующих их чиновников пустились в таинственные поиски неких Тварей. Условиями состязания стало то, что для его выполнения необходимо было предоставить часть тела этого так называемого уродца, - часть тела, точно указывающая на его принадлежность к Тварям. И полились настоящие реки крови. Каждый убивал каждого. Один невинный вырезал сердце у другого невинного, который еще не так давно жаждой награды вырезал целую семейную чету, слишком счастливую как для людей, по его мнению. Каждый пытался найти изъян у другого, а не находя, придумывал. Дети не выпускали из рук ножей, матери зубами рвали жилы на чужих шеях, отцы нападали сами, только чтобы выжить. Никто не ложился спать, как следует не заперев двери и окна, никто никому не доверял. Тьму предпочитали свету, упреждающую агрессию добрым намерениям.
Историки называют те времена годами смуты, и лишь чудо удержало Железную империю от полного краха и свержения династии Аустиев. И этим чудом были наспех сколоченные кем-то сверху карательные отряды Ловцов на негодяев, не давшие вершиться полному беззаконию и впредь. Негодяи безжалостно убивали людей, карательные отряды выслеживали негодяев, империя платила карателям звонкую монету. На какой-то миг воцарилось относительное спокойствие, что при том количестве дыр у Состязания, которое объявил император, можно было считать счастливыми временами. Крестьяне поутихли, разбойники затаились, каратели особенно не наглели. Но лишь до одного, все изменившего момента.