Чтение онлайн

Я взял его руку, он рывком поднял меня на ноги. В голове закружилось, но устоял.

– Берусь, - сказал я твёрдо.
– Месяц - достаточно. Буду тренировать дух, упражняться. Я думаю, к тому времени смогу нанести полный текст.

Григорий смерил меня взглядом, потом кивнул.

– Тогда договорились: с завтрашнего дня - ты мой ученик.
– Он повернулся к дочери.
– Аня, веди его наверх, покажи, где спать будет. Пусть отдыхает, сегодня точно с него хватит.

Девочка кивнула, подошла ближе.

– Идём, - сказала она тихо, но уверенно.

Григорий

Я последовал за Аней к лестнице в углу кузни, ведущей наверх. Каждый шаг давался с трудом: тело не слушалось, усталость давила. Но я улыбнулся: получилось, я стал учеником кузнеца.

…

14. Повседневность в роли подмастерья

…

Первое утро в доме Григория началось с резкого толчка в плечо. Я дёрнулся, открыл глаза: над мной склонилась Аня, придерживая свечу в одной руке. Пламя дрожало, отбрасывая тени на каменные стены тесной комнатки под самой крышей.

– Подъём, - шепнула она.
– Отец уже в кузне.

Я сел, протирая глаза. За крохотным окошком было ещё темно - лишь слабая красноватая полоса на горизонте, там, где кристалл начинал просыпаться. Подобно тому, как он проецирует звезды на небо в разных местах и двигает их, так же, видимо, он и имитирует в этих мирах и рассветы с закатами. Может еще как-то монолиты на границе в этом участвуют? Не знаю. Холод пробрался под старое одеяло, и я поёжился, сбрасывая сон.

Итак: одеться быстро, плеснуть в лицо ледяной водой из таза на табуретке, вздрогнуть, но проснуться окончательно, спуститься вниз по скрипучей лестнице.

На кухне пахло дымом от очага и чем-то вроде овсяной каши. Аня уже хлопотала у котелка, помешивая густую серую массу деревянной ложкой. Я подошёл, неловко притормозив в дверном проёме.

– Что делать?
– спросил я.

Она обернулась, оценивающе посмотрела, кивнула на хлеб на грубом столе.

– Нарежь. Тонко, не как дрова.

Я взял нож: тяжёлый, с деревянной рукоятью, явно кузнечной работы. Хлеб был вчерашний, корка уже сильно твёрдая. Резал старательно, стараясь делать ломти ровными. Аня бросила взгляд, хмыкнула, но ничего не сказала.

Мы накрыли стол вдвоем, позже Григорий вышел из кузни, вытирая руки о фартук. Уселись за стол молча: каша, хлеб, кусок сала, кружка слабого эля. Я ел быстро, не поднимая глаз. Григорий жевал методично, оценивая меня боковым зрением.

– После завтрака поможешь Ане в лавке, - буркнул он, отламывая хлеб.
– Пол помыть, пыль стереть, пусть научит тебя где что. А после обеда - в кузню.

Я кивнул.

Помощь в лавке оказалась весьма пыльным занятием. Аня показала где тряпки, где ведро, где веник. Я мыл пол: старые доски, потемневшие от времени, с занозами. Протирал полки с товаром: мечи, кинжалы, топоры, кольчуга на крюке, связки подков. Всё пахло маслом, кожей и металлом.

Аня смотрела из-за прилавка, поправляя косу.

– Не спеши, - сказала она.
– Отец не любит, когда грязь остаётся в углах.

Я вздохнул и пошёл

К полудню пришёл первый покупатель: коренастый мужик с окладистой бородой, смахивающий на Игната Рыжеборода. Искал подковы. Аня торговалась спокойно, не уступая ни медяка. Я стоял в стороне, наблюдая. Она была чем-то похожа на отца: та же жилка, то же упрямство в глазах.

После полудня на обед была гречневая каша с луком и остатки вчерашнего мяса. Григорий кивнул мне в сторону кузни.

– Пошли. Посмотрим на что ты годен.

Кузня встретила жаром и грохотом. Два горна, один уже раскалённый докрасна. Наковальня в центре: массивная, чёрная, с вмятинами от тысяч ударов. Инструменты на стенах: молоты, клещи, зубила. Стеллаж с заготовками: полосы железа, бруски стали, медные листы.

Кузнец указал на меха.

– Качай: ровно, без рывков.

Я взялся за рукоять. Меха вздохнули - угли в горне вспыхнули ярче. Качал, пытаясь держать ритм. Руки быстро устали: плотницкая работа это не кузнечная. Пот полез на лоб.

Григорий бросал в горн кусок железа, ждал, доставал клещами, клал на наковальню. Молот обрушился с глухим звоном снова и снова. Металл сплющивался, вытягивался, краснел под его опытными ударами. Я качал меха, немного завороженный работой настоящего мастера.

– Смотри, - сказал Григорий между ударами.
– Цвет: красное - слишком холодное. Белое - слишком горячее. Оранжевое - в самый раз.

Я кивнул, вытирая пот. К вечеру руки отваливались. Григорий отпустил меня немного передохнуть с коротким:

– Завтра то же самое. Привыкай.

Ночью, после ужина и уборки, я сидел в своей комнатке со свежим гвоздём - Григорий выковал его за пять минут, пока я качал меха. Перед тем как пойти спать я вновь был в кузне: концентрировался, вызывая это странное ощущение внутри, будто нащупывал что-то тёплое в груди, вытягивал наружу, направлял в пальцы. Метка легла на металл, светясь слабо в темноте:

"Выкован в кузне Григория Железнова, квартал Старых Стен"

Дух иссяк. Я упал как тюфяк на тюфяк, выключаясь.

…

Дни складывались в недели: подъём, холодная вода, помощь на кухне, завтрак. Лавка - уборка, протирка, изредка помощь Ане с покупателями (она научила меня считать сдачу и, не дать себя обмануть, первое я и сам прекрасно умел, но все равно слушал молча).

После обеда - кузня: качать меха снова и снова.

Потом Григорий показал, как держать молот не в кулаке, а свободнее, чтобы рука не деревенела. Дал небольшой, лёгкий молот и поставил кусок остывшего железа.

– Бей. Чувствуй вес.

Я бил неумело: молот соскальзывал, звон был кривой. Григорий морщился, но позволял мне продолжать.

– Ещё раз. Локоть выше, запястье прямо.

Я исправлялся и снова бил. К концу первой недели мозоли на ладонях лопнули и налились кровью. Аня молча дала тряпку и мазь - что-то вонючее, но жжение уняло. Пока не зажило, в кузню меня не пускали, целый день помогал дочке кузнеца по хозяйству, за прилавком, разносил заказы и ходил на рынок. На второй неделе мозоли огрубели, стали толще.