Танец смерти
Шрифт:
— Мерси? Что с ней? — откликается Александр, одновременно заказывая новую бутылку водки к столу.
— Кто-то, носящий кольцо с моим символом, пробрался в ее владения на прошлой неделе.
Его брови хмурятся.
— По чьему приказу? По-твоему?
Во мне вспыхивает раздражение. Оно всегда вспыхивает, когда речь заходит о Мерси Кревкёр.
— Зачем мне связываться с этой дикаркой? — процедил я сквозь зубы.
Он усмехается, делая глоток.
— То же самое и я подумал, — Александр тяжело вздыхает, поднимая взгляд к потолку, будто обдумывая ситуацию. — Я бы не придавал этому большого значения. Жители Правитии всегда становятся чуть…
Я позволяю его словам повиснуть между нами, а затем мои губы искривляются в злобной улыбке. Поднимаю бокал в тосте:
— Sunt superis sua iura2.
Александр усмехается, чокаясь со мной:
— Sunt superis sua iura, — повторяет он.
6
—
МЕРСИ
Сегодня мрачная погода: небо заслонили тяжёлые грозовые тучи. Если бы я была склонна к меланхолии, то это было бы определенно мое любимое время года.
Под ботинками хрустят сухие листья, когда я иду по тропинке к входу на кладбище Кревкёр, что находится в северной части моих владений. Рядом бегут три моих добермана.
Кладбище — единственное место, где мои мысли обретают ясность. Единственное место, где я чувствую себя хоть немного спокойно. Меня тянет сюда почти каждую ночь. В смерти есть покой, а тишина — верный друг там, где она спит вечным сном.
Я вхожу через медные ворота, совсем позеленевшие от времени. Они открыты всегда, приветствуя бесконечную очередь усопших. Когда ступаешь на освящённую территорию, ты словно проходишь сквозь плотную завесу. Как будто духи окутывают кладбище невидимым барьером, и раздражающий шум Правитии чудесным образом остается позади.
Массивные горгульи из гранита, охраняющие вход, обветшали, и лес вокруг кладбища медленно поглощает их. Как будто сама земля устала от всего, что было создано человеком и пытается вернуть себе то, что принадлежит ей по праву.
Продвигаясь по заросшей тропе, мой взгляд скользит по знакомым надгробиям, некоторые из которых увиты плющом, словно ядовитым змеем, другие же почти полностью лежат на земле, как если бы застыли во времени. Я не позволяю смотрителю слишком тщательно приводить кладбище в порядок. В разложении есть своя красота, так что пусть все будет так, как это было задумано.
Пломбир радостно кружится у моих ног, а Эклер и Трюфель носятся между надгробьями, покусывая друг друга во время игры. Я метаю в глубь кладбища бедренную кость, и Пломбир тут же несется за ней.
Называть собак в честь десертов не было моей идеей. Меня просто выворачивает каждый раз, когда приходится произносить эти идиотские клички вслух. Но с тех пор, как Константина принесла их ко мне щенками, они отзываются только на эти прозвища.
Передержка собак должна была быть временной, в качестве одолжения другу. Я не думала, что оставлю их навсегда, но за эти два года…я к ним привязалась.
По крайней мере, они лучше, чем люди.
Пломбир скачет обратно ко мне; звон её бриллиантового ошейника пронзает тишину, когда она кладёт кость у моих ног. Подхватывая её, я откидываю руку назад, готовясь к следующему броску, но вдруг останавливаюсь. Неподалеку замирают Эклер и Трюфель, насторожив уши, словно пытаясь уловить то, что чувствую я, а
Пломбир рычит у моих ног.Я принюхиваюсь скорее из-за привычки, а не потому, что улавливаю что-то иное, кроме знакомого землистого аромата кладбища. И всё же я ощущаю зов. Нечёткое, бесплотное чувство опутывает меня, словно невидимый любовник.
Время пришло.
—
Вернувшись в Правитию, мимолётное ощущение покоя сменяется пробирающим до костей беспокойством. Даже в такой поздний час движение на дорогах не прекращается.
Чтобы чем-то занять себя в ожидании, я достаю из тонкого серебряного портсигара сигарету с гвоздикой и закуриваю. Щелчок зажигалки эхом разносится в пустынном переулке, пламя освещает символ Кревкёр (раскрытую ладонь, держащую пламя), выгравированный сбоку.
Несмотря на прохладу осени, я расстегиваюсь, демонстрируя шелковое платье-комбинацию, под которым на бедре закреплен кинжал, всегда готовый к действию. Я даже специально надела свои любимые шпильки для этого случая. Я не суеверна, скорее…у меня есть свои ритуалы.
Ещё хватает времени затушить окурок носком туфли, прежде чем на меня накатит это всепоглощающее ощущение. Взгляд скользит по окрестности и цепляется за приближающуюся блондинку. У меня просыпается аппетит.
Ещё несколько шагов.
Стой.
Вокруг все затихает.
Дыши.
Мое сердцебиение замедляется.
Пора.
Я захожу локтем ей за шею, второй рукой закрываю ей рот и тащу к мусорным бакам в глубине переулка. Она пытается вырваться, но я сильнее.
Мне не нужна уединённость этого переулка — никто бы всё равно не помешал. Это скорее предпочтение. Я люблю, чтобы смерть оставалась интимным процессом. Подальше от любопытных глаз.
Я впечатываю девушку в кирпичную стену, хватаю за шею, полностью вытянув руку, чтобы удержать жертву на месте. Её глаза расширяются в испуге, когда она понимает, кто смотрит на нее в ответ; и из ее открытого рта вырывается потрясенный, прерывистый вздох: «Мерси».
Я улыбаюсь и слегка наклоняю голову.
Может, я и не самовлюбленный нарцисс как Вэйнглори, но не могу отрицать трепет в животе в эти короткие, священные мгновения, когда мои жертвы узнают меня.
Разжимаю пальцы на ее шее, но она не смеет пошевелиться, в ужасе прижавшись к стене и дрожа как осиновый лист. Я нежно глажу ее по голове; она вздрагивает, когда я заправляю прядь за ухо, затем провожу тыльной стороной ладони по её лицу.
Я жадно впитываю её, как чревоугодник на пиру. Слёзы оставляют дорожки по её покрасневшим щекам, пухлые губы дрожат. Медленно провожу большим пальцем по влажным следам на белой коже и наклоняюсь. Мои губы касаются её челюсти, её жалобные вздохи доносятся до моих ушей. Обнажив кинжал свободной рукой, я легко целую ее.
— Mors omnia vincit, — шепчу я ей в губы.
«Смерть ждёт».
Мой клинок настолько острый, что почти не нужно прилагать усилий, чтобы пронзить ее сердце. Смерть приходит быстро. Нет нужды оттягивать исход судьбы.
Без лишних церемоний я вынимаю кинжал из её кровоточащей груди и отхожу в сторону, пока она оседает на землю, а глаза меркнут.
Я изучаю её, уже скорчившуюся в свое последнем покое, и делаю долгий, удовлетворенный вдох. Привычное раздражение приглушается тупой болью.