Чтение онлайн

Как нелепо для кого-то даже допускать такую постыдную мысль, не говоря уже о том, чтобы жить в соответствии с ней как стандартом своей жизни.

Для Дуны было очевидно, что генерал думал о ней хуже. Недостаточно хороша. Она покачала головой, думая о его последних словах на той же самой бойцовской площадке, на которой она сейчас стояла. Я не потерплю непослушания. Она стиснула зубы, ее гнев уже перерос в вызов.

Вернувшись в настоящее, она сосредоточилась на генерале, который стоял сбоку, наблюдая за группой из четырех человек, пока они сражались копьями. Идеальное время для нее, чтобы отступить. На сегодня с нее было достаточно тренировок, на кровати повсюду было

написано ее имя.

Добравшись до своей скромной палатки, она сняла покрытые грязью сапоги и поставила их перед пологом палатки. Они были слишком грязными, чтобы она могла войти в них, и она действительно была не в настроении тратить свое ужасное время на то, чтобы оттирать какую-то грязную обувь.

Дуна приняла ванну и побаловала себя, наслаждаясь успокаивающими кремами и маслами для тела. Она любила побаловать себя такой маленькой роскошью, чувствуя, что заслужила ее после всех усилий и энергии, которые прилагала к ежедневным тренировкам и разведке для королевства.

Натянув свежевыстиранную светло-голубую ночную рубашку длиной до середины бедер, она слила остатки воды с волос и, завернув их в полотенце, наконец покинула душную ванную комнату. Она сделала бы прическу завтра утром, главное, чтобы она была красивой и чистой.

— Почему ты игнорируешь меня?

Дуна подпрыгнула, ее рука метнулась к груди, прижимая ночную рубашку к бешено бьющемуся сердцу.

— Что с вами, люди? — крикнула она генералу. — Неужели никто больше никогда не стучит?

Катал стоял перед ней в своем кожаном костюме, и, казалось, пришел прямо из тренировочной ямы. Его волосы были растрепаны, как будто он много раз проводил по ним рукой. Он оценивающе рассматривал ее в ночной рубашке, задержав взгляд на ее обнаженных бедрах и икрах.

Как всегда, потрясающая, Дуна стояла, очарованная им. Не только его божественная внешность заставляла ее задерживать дыхание каждый раз, когда она смотрела на него. Дело было в том, как он держался, в его уверенности и самоуважении, которые излучала каждая клеточка его тела. Его беспечность и хладнокровие, которые он носил как вторую кожу. Казалось, ничто не могло удержать его, прорвать его оборону.

Он был подобен зверю; безжалостный, угрожающий. Всегда готовый к нападению.

— Я задал тебе вопрос, Дуна. Ответь мне, — кипел Катал, его глаза потемнели до темно-зеленого цвета леса. — Тебе нравится злить меня?

Дуна рассмеялась, запрокинув голову, на глаза навернулись слезы от иронии всей ситуации.

— Генерал, простите меня, — она низко поклонилась в пояс, прижимая ночную рубашку к телу, чтобы не показывать мужественному мужчине свое декольте. — Генерал, я приношу извинения, если я оскорбила вас. Это не входило в мои намерения. Я очень серьезно отношусь к своему положению вашего покорного слуги и Ее Высочества. Пожалуйста, если вы найдете в своих добродетельных сердцах силы простить меня, я буду вам навеки обязана.

— Ты смеешь насмехаться надо мной, солдат? — он выплюнул, не повышая голоса, гнев дрожал в его потемневших глазах.

— Я ничего подобного не делаю, генерал. Еще раз, я искренне сожалею, если сделала что-то, что причинило вам дискомфорт или чувство подчиненности. Вы мой командир, — она насмешливо склонила голову, — а я никто. Я приму любое наказание, которое вы сочтете подходящим за такую ошибку.

Опустив руки, она сжала край своей ночной рубашки, выжимая материал, чтобы успокоиться. Она не испугалась бы его, она никому не позволила бы заставить ее чувствовать себя менее достойной только из-за ее статуса при рождении.

— Если вы меня извините, я бы хотела немного отдохнуть. Даже несмотря на то,

что это было не так тяжело и требовательно, как у вас, я делала все возможное, чтобы служить этому Королевству, как всегда должен служить настоящий, преданный солдат.

Катал еще раз смерил ее взглядом, медленно приближаясь к ней через пространство, засунув руки в карманы, со слегка озадаченным выражением лица:

— Хватит этой чепухи. Почему ты игнорировала меня, Дуна? Я требую ответа, — как будто он не слышал ни единого слова из того, что только что сказала Дуна, он подошел прямо к ее раздраженному лицу.

— Могу я говорить откровенно? — спросила она, отказываясь отступать.

— Было ли когда-нибудь время, когда ты этого не делала? — он выгнул свою густую бровь, играя с прядью ее мокрых волос, упавшей с замотанной полотенцем головы.

Игнорируя попытку мужчины вывести ее из себя, она прочистила горло и начала:

— Мне не нравится, когда из меня делают дуру. Мне не нравится, когда надо мной насмехаются и унижают только потому, что я родилась простолюдинкой. Моя ценность определяется не моим титулом, или, скорее, отсутствием такового, — вздохнув, она продолжила. — Я не жду доброты и не нуждаюсь в ней. Ни от кого. Мне не нужна жалость. Я всегда буду выполнять свой долг перед этим Королевством и его народом, — она сжала кулаки, раскаленная лава гнева кипела у нее внутри. — Не обращайся со мной как с дерзким маленьким ребенком только потому, что у меня есть собственное мнение и потому, что я отказываюсь быть растоптанной мужчинами и женщинами, какого бы положения они ни занимали. Может, я и не принцесса и не королева, но я не бесполезный кусок плоти. Более того, ты меня не знаешь, генерал. Ты даже не можешь притворяться, что понимаешь жизнь, которую я оставила позади, и ту, которую я была вынуждена вести.

Она гордо вздернула подбородок, сверля Катала взглядом.

— Отвечаю на твой вопрос. Я не игнорировала тебя. Я всего лишь выполняла ваши приказы, генерал, была послушной, уважительной, помнила о своем месте, си…

— Ты невежественная, сводящая с ума, невыносимо несносная женщина, — кипятился он, широко раскинув руки, продолжая бессвязно болтать. — Ты, безусловно, самый раздражающий человек, которого я когда-либо имел несчастье знать за всю свою несчастную жизнь!

Катал схватил ее за плечи, глазами умоляя понять то, что не могли передать его слова:

— Ты ничего не сделала, кроме как забралась под мою толстую кожу с самого первого богом забытого дня и высосала жизнь из моего никчемного тела. Ты заражаешь, как личинка, высасывающая мою кровь досуха, как демоническая чума, очень медленно высасывающая ее из моих органов, заменяющая вызывающим привыкание веществом, которое особенно сильно поглощается опьяняющей эссенцией, которой являешься ты, — он отпустил ее, отступая, его лицо исказилось от отчаяния, — Ты как наркотик, который, ты знаешь, тебе не нужен, но, тем не менее, ты вдыхаешь, потому что ощущение, как он течет по твоим венам — самое изысканное ощущение, которое ты когда-либо испытывала.

Он закрыл свои прекрасные глаза, отрезав источник жизни Дуны.

Опустив голову, словно признавая поражение, он прошептал:

— Хотя я знаю, что это вредно для меня, что это только причинит мне непоправимый вред, я пристрастился к этому.

Если когда-либо существовал звук, выражающий безнадежность и отчаяние, Дуна представила, что он бы звучал примерно так же, как тот, что окружал их обоих в этот самый момент. Тишина. Абсолютное всепоглощающее отсутствие звука. Как будто из комнаты выкачали весь воздух, оставив только их два бьющихся сердца и невысказанные мысли.