Чтение онлайн

Барсик у меня на руках устроился и очень тяжело замурчал.

Папа подошёл ко мне. Папа отодвинул Барсика очень аккуратно (Барсик не возражал — Барсик понимал ситуацию). Папа обнял меня.

Я в эту секунду — впервые за три дня — заплакала по-нормальному.

С рыданиями. С трясущимися плечами. С тем громким, некрасивым, человеческим плачем, которым я в последний раз плакала в двенадцать лет, когда мой парень в школе сказал моей подруге, что я страшная.

Папа держал меня.

Мама стояла рядом. Папа очень аккуратно жестом показал ей —не сейчас . Мама поняла. Мама ушла поставить

Антон стоял у двери. Не зная, что делать. У моего брата в его жизни не было опыта с плачущими женщинами в его собственной семье. Антон, я подозревала, в эту минуту мысленно листал свои опции — все они ему казались неудачными.

Я отстранилась от папы.

Я очень тихо сказала:

— Папа. Я у вас сегодня поживу. Пару дней. Можно?

— Полинушка. Здесь твой дом. Можно — это про не свой. У нас нет такого вопроса.

— Папа.

— Да?

— Артём. Он. Он мне.

— Полинушка, не сейчас. Я знаю, что-то случилось. Я не знаю, что. Я не буду спрашивать. Иди наверх. Я к тебе приду через десять минут с маминым пирогом и с одним коньяком. Мы с тобой посидим. Молча или с разговором — как ты решишь.

Я кивнула и пошла наверх.

В субботу утром папа повёл меня в свой кабинет.

Папин кабинет — это особое место. В него папа приглашает только тех, у кого с ним серьёзный разговор. У нас в нашей семье в этом кабинете за всю мою жизнь побывало человек двадцать — родственники, друзья, иногда я и Антон, и однажды — Артём.

Папа закрыл дверь.

Папа сел за свой стол.

Папа открыл одну из своих бутылок коньяка — ту, которую он держит для очень серьёзных разговоров.

Налил себе. Налил мне.

— Полинушка.

— Да, пап.

— Расскажи. Своими словами. Что.

Я рассказала.

По пунктам. Без жалости к себе. Без эмоций. Так, как я в понедельник рассказывала Еве — почти без моего голоса.

Папа слушал.

Папа очень внимательно отпил свой коньяк.

После моей последней фразы, тишины секунд десять, папа сказал своим ровным голосом:

— Полинушка.

— Что.

— У меня к тебе один вопрос.

— Слушаю.

— Ты его любишь?

Я открыла рот.

Я закрыла рот.

Я в эту минуту очень сильно хотела соврать. Я хотела сказать «просто симпатия». Я хотела сказать «как друга». Я хотела папе показать, что я — твёрдая взрослая женщина, которая в течение трёх дней закрыла одну плохую главу своей жизни.

Я папе не соврала.

Я никогда папе не врала. Я и в эту субботу не начала.

— Люблю, пап.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Полинушка, я не радуюсь. Я констатирую. Если ты его любишь — у меня к нему другой подход. Если бы ты его не любила — я бы тебя сейчас спросил, нужны ли тебе мои юристы. Раз ты его любишь — я тебя спрошу другое.

— Что.

— Ты хочешь, чтобы я с ним поговорил?

Я моргнула.

— Папа, ты сейчас предлагаешь мне родительское посредничество в моих отношениях.

— Полинушка, я предлагаю тебе всё, что у меня есть. У меня в жизни есть один козырь — это моя голова. И я её тебе предоставляю. Если у тебя получится самой — у меня это будет лежать в кармане. Если не получится — у меня будет уже

Я смотрела на папу.

У меня в моей жизни был один человек, который меня в любой ситуации видел и не комментировал. Этот человек — мой папа. Папа умел давать инструмент в нужную минуту.

— Папа. Я с тобой посоветуюсь, если будет нужно. Сейчас я хочу попробовать сама.

— Хорошо.

— Папа.

— Да?

— А что ты ему говорил в кабинете в тот раз?

— Полинушка, я тебе это не скажу. Это моё с ним.

— Я знаю, пап. Я просто хотела спросить.

— Я тебе скажу одно — он мне обещал, что не будет твоим отцом. Он обещал, что не повторит мою историю с тобой. Если он сейчас тебя обидел — он нарушил обещание. Я к нарушенным обещаниям отношусь серьёзно. Но — Полинушка — это твоё. Ты с ним сама разберись. Если у тебя не получится — я подойду.

— Хорошо, папа.

В воскресенье вечером я вернулась в Москву.

Я не поехала к Еве. Я поехала к себе. В своей квартире я не была неделю. У меня дома было: мой кофе, мой диван, мои книги, мой холодильник с маминой телятиной (мама в воскресенье утром меня снабдила в дорогу).

Я зашла в квартиру.

Я положила сумку на пол.

Я разделась. Я приняла душ. Я надела свой обычный домашний свитер — серый, мягкий, до колен — и легла на свой диван.

Я смотрела в потолок.

Я в эту минуту понимала одну простую вещь.

У меня на этой неделе был папа. Антон. Ева. Мама. Барсик. Соня (она мне в четверг написала четыре сообщения, каждое — на полстраницы, я в эту минуту перечитала их в третий раз). Дима (он мне написал одно — «Новостей нет», это улыбнуло).

У меня в этой неделе не было Артёма.

Он не появлялся. Он не звонил. Он не писал. Он держал слово.

Я в эту минуту, лёжа на своём диване, очень спокойно подумала одну страшную вещь.

Я в моей жизни очень многих людей просила оставить меня в покое. Никто из них меня не послушал. Все из них в какой-то момент возвращались — со звонками, с сообщениями, с попытками примириться.

Артём не вернулся.

Артём — единственный мужчина в моей жизни, который, когда я попросила его уйти,ушёл .

Это, я подозревала, было самое неудобное доказательство того, что он меня уважает.

И самое неудобное доказательство того, что он не вернётсяникогда .

Если только я сама не сделаю первый шаг.

Я закрыла глаза.

Я в эту секунду не знала — буду я этот шаг делать или нет.

Я в эту секунду знала одно: я об этом думаю.

Это — впервые с понедельника.

Это — былоначалом .

Глава 25. Артём. Мама. Правда. Двадцать лет молчания

Прошло четыре дня с тех пор, как Полина вышла из моего кабинета.

Я не работал.

Я был в офисе. Я подписывал документы. Я отвечал на письма. Я проводил совещания, на которых я был, по формальным признакам, собой. По существу — меня там не было. У меня в голове за эти четыре дня перестала работать одна базовая функция, и эта функция называлась присутствие в настоящем моменте.