Чтение онлайн

— Спасибо.

Я очень коротко улыбнулась.

Я уточняю — это была не моя обычная улыбка. Это была короткая, аккуратная, тихая улыбка. У меня лицо в эти две недели разучилось улыбаться по-настоящему. Я ему сегодня — первое движение.

— Не за что, Артём.

Мы сидели на кухне.

Я допила кофе.

Артём очень спокойно встал. Налил ещё. Сел.

Мы молчали.

Очень-очень долго.

Это молчание было самое странное молчание в моей жизни. Оно не было неловким. Оно не было тяжёлым. Оно былоновым . Как будто мы с Артёмом за этим

столом учились заново сидеть друг с другом — без секса, без работы, без алгоритма, без Глеба, без камина, без подвернутых рукавов и без обещаний. Просто два человека на кухне.

Я в эту минуту поняла одну важную вещь.

Любовь — она не только в страсти, в большом разговоре, в обнимании у стены, в шёпоте до утра. Любовь — иногда — это умениемолча сидеть на чужой кухне у мужчины, который тебя предал и который тебя любит, и ничего у этого молчания не требовать.

Я этому в моей жизни никогда раньше не училась.

Я в этот четверг впервые начала.

В одиннадцать вечера я встала.

Артём не пытался меня удержать.

Артём очень спокойно встал. Артём очень спокойно пошёл со мной к двери. Артём не предложил остаться. Артём не предложил отвезти. Артём не сказал«позвоню завтра» .

Это, я в эту минуту понимала, и былоновым Артёмом.

Старый Артём был бы у меня сейчас на руках под локоть. Старый Артём уже бы вёз меня к моему дому. Старый Артём у меня в сумке оставил бы записку.

Новый Артём мне давал пространство.

Я в эту секунду в моём пальто, в коридоре его квартиры, очень тихо сказала:

— Артём.

— Да.

— Я тебе напишу.

— Когда?

— Не знаю. Не завтра. Может, в воскресенье. Может, через неделю. Я тебе напишу, когда я буду готова видеть тебя ещё раз.

— Хорошо, Полина.

— Артём.

— Что.

— Не пиши мне первым. Я тебя прошу.

— Я не буду.

Я открыла дверь.

Я в дверях остановилась.

Я повернулась к Артёму.

Я очень спокойно — и одновременно очень-очень осторожно — поднялась на цыпочки.

Я очень коротко поцеловала его в щёку.

Не в губы.

В щёку.

Это был совершенно другой жест.

Артём не пытался превратить его в другой.

Артём очень спокойно — и одновременно очень благодарно — закрыл глаза на полсекунды.

Я вышла.

Дверь за мной закрылась.

Я пошла к лифту.

В лифте я в зеркале увидела себя.

У меня лицо быложивое . Впервые за две недели. На моих губах — едва заметная улыбка.

Я очень спокойно подумала одну вещь.

Я невыиграла сегодня.

Я непроиграла сегодня.

Я сегодня —начала что-то новое.

Это было лучшим, что у меня в эти две недели получилось.

Эпилог. Шесть месяцев спустя

Прошло шесть месяцев.

С того самого нового начала до сегодняшней субботы.

Мы за эти полгода съехались. Не в Хамовники. У меня было одно условие: жильё должно быть наше общее, не принадлежавшее до этого ни одному из нас по отдельности. Мы нашли квартиру в Пресненском районе. Двенадцатый этаж. Три спальни — одна мой кабинет, одна Артёма, одна наша. Камин (мы

оба теперь относимся к каминам серьёзно). Большое окно. И Барсик, который приезжает к нам на выходные раз в две недели и уже считает наш диван своей второй официальной территорией.

Сейчас, в четыре часа дня субботы, у моих родителей за городом Барсик спит у Артёма на коленях. Пять лет назад это было бы невозможно. Барсик в принципе не сидел на коленях у мужчин. У него в системе ценностей мужчина — это категория, которой можно пользоваться (открывает банки, тискает по утрам, разбирается с шумами по ночам), но к которой нельзя примыкать.

Артём это правило сломал. Хотя кому я вру — он сломал нашего кота ещё в первую встречу, и усатый предатель даже бровью не повёл.

Я иногда ловлю их в одной позе: Барсик спит, Артём читает. У меня в эти моменты в груди что-то очень сильно сжимается. Я уже привыкла, что меня сжимает изнутри по поводу Артёма несколько раз в день. Я больше не сопротивляюсь.

В эту субботу Светловы принимали.

За столом — все. Папа во главе. Мама слева от него. Антон напротив папы. Артём рядом со мной, справа от мамы. И Кирилл с Игорем, которых папа в этот раз позвал сам, потому что за полгода они с Артёмом сошлись близко, и Артём как-то невзначай сказал папе, что у него есть два друга, без которых в жизни сложно, а папа сказал: «Привози. Я и таких подружу».

Папа подружил.

У моего папы талант: он любого человека за два разговора превращает в родственника. Кирилл за полгода стал почти что вторым сыном. Игорь — стал шурином, хотя по крови никем. Для мамы они все теперь её мальчики, которых она кормит по очереди и которым тайком от папы пишет в семейном чате: «Нужна добавка».

И — самое удивительное — за столом сидела Ева.

Моя лучшая подруга. В чёрном брючном костюме, в красной помаде, с тем выражением лица, которое означало: «Я тут, потому что я лучшая подруга почти невесты, но я не радуюсь».

Я пока не невеста. Артём мне ничего официально не предлагал. И я, если честно, не ждала кольца, коробочки, ресторана с музыкантами. У меня было ощущение — очень тихое, очень новое, — что мы с ним давно уже всё решили между собой, без слов, и что когда-нибудь мы это просто оформим, тихо, для себя, никому заранее не объявляя. Мне это ощущение нравилось. Оно было только наше.

Папа посадил Кирилла через одно место от Евы.

Папа — стратег. Папа два месяца наблюдал, как Ева на каждом мероприятии, где мог появиться Кирилл, проходит мимо него с лицом, на котором написано: «Я тебя не вижу, и я не вижу тебя с особой профессиональной гордостью». Папа решил — хватит. Посадил их рядом, а сам сел напротив, чтобы смотреть спектакль с лучшего места.

Кирилл за полгода изменился. Не сильно. У него осталась улыбка, лёгкость, пять видов кокетства. Но появилась одна постоянная цель. Эта цель сидела в брючном костюме у моей мамы и старательно его не замечала.

Кирилл налил Еве вино.

Ева, не глядя, взяла свой собственный бокал, в котором было её собственное вино, и сделала глоток.

Кирилл моргнул. Поставил бутылку.

И сказал — низко, тихо, так, чтобы за столом не услышал никто, кроме неё:

— Ева.

— Беляев.