Северный код
Шрифт:
Игорь у окна. Кивнул. Это была вся реплика.
Артём — во главе стола. Костюм другой, тёмно-серый. Лицо то же. Серое, холодное, закрытое.
— Полина Александровна. Садитесь.
Я села.
— Расскажите, как прошёл первый день. Не лично. По командной работе.
Я рассказала.
Я говорила минут десять, без подсказок, без бумажек, с конкретикой. Кто что делает, где узкие места, что я планирую поменять в первые две недели, на что нужно отдельное согласование. Кирилл слушал и кивал. Игорь смотрел в потолок, но я уже понимала, что Игорь, когда смотрит в потолок,
Когда я закончила, он спросил три вопроса подряд.
Первый — технический. Я ответила.
Второй — про сроки. Я ответила.
Третий — без подготовки, без подводки, ровным голосом.
— Скажите, Полина Александровна. Когда вы предлагаете менять архитектуру первого модуля — вы понимаете, что это переписать половину фронтенда? Или вы это предлагаете, не понимая?
Я выдохнула.
Через нос.
Очень мягко.
— Артём. Я предлагаю это, понимая. Это переписать треть фронтенда. Половиной это станет, если мы будем тянуть ещё месяц. Чем дольше тянем — тем дороже. Я думала, в вашем бизнесе это понимают.
Кирилл закашлялся.
Игорь, кажется, впервые перестал смотреть в потолок.
Артём — не сразу, не сразу, а через секунду — медленно положил ручку.
— В моём бизнесе это понимают. Я уточнял, понимаете ли это вы.
— Понимаю.
— Хорошо.
И всё.
Никакого «извините, я ошибся». Никакого «вижу, что вы профессионал». Просто «хорошо», как будто это была обычная процедура — швырнуть в человека утверждение, посмотреть, как он его отбивает, и оценить силу удара.
В этот момент я поняла одну вещь.
Артём играл. Со мной. С первого дня. И ему это нравилось.
А мне... Мне это, конечно, ужасно не нравилось. Я даже сама себя в этом убеждала. И я очень-очень не хотела думать о том, как мне в действительности не "не нравилось", а наоборот.
Не было такого слова, как «наоборот».
Нет.
Не было.
— Это всё на сегодня, — сказал Артём. — Завтра в десять — план по второму модулю. Подготовьте. Спасибо.
Я встала. Кирилл подмигнул. Игорь молча кивнул. Артём — не поднял глаз.
Я вышла из переговорной.
Сделала четыре шага по коридору.
Зашла в ближайший туалет.
Закрыла за собой дверь.
И первый раз за день — позволила себе сказать вслух, очень тихо, всё, что я думаю об Артёме.
Я не буду здесь это воспроизводить. Воспитание не позволяет.
Скажу одно: я закончила фразой «я тебя ненавижу», и мне самой не понравилось, как я это сказала.
Потому что когда ты по-настоящему ненавидишь, ты не говоришь это шёпотом в туалете. Ты вообще это не говоришь. Ты идёшь домой и забываешь.
А я повторила это шёпотом. Дважды.
Это было плохо.
Конец дня. Семь вечера. Я выхожу к лифту.
Лифт открывается.
В лифте — он.
Один. Стоит спиной к зеркалу, лицом ко мне.
Серые глаза.
Я зашла.
Я могла бы пропустить лифт. Я не пропустила.
Двери закрылись.
Мы поехали вниз в полной тишине, в маленькой стеклянной
коробке, и я очень сосредоточенно смотрела на цифры этажей на табло, как будто это был интересный сериал.На втором этаже он сказал:
— Кеды.
Я не сразу поняла.
— Что?
— Сегодня — кеды. Вчера были каблуки.
Я повернула голову.
Он смотрел не на меня. Он смотрел в потолок лифта.
— Да, — сказала я. — Каблуки оказались плохой инвестицией.
— Я заметил.
Двери открылись.
Я вышла. Он остался.
На крыльце холодный осенний воздух, моя матовая S5 у входа, и моя собственная очень нехорошая мысль, что человек, который заметил у меня смену обуви — это либо подозрительный человек, либо очень внимательный.
Я не знала, какой вариант хуже.
Ева открыла дверь в шёлковом халате цвета горящей нефти, на каблуках-стилетах, с двумя мартини, по одному в каждой руке.
— Заходи, — сказала Ева. — Я тебя жду с одиннадцати утра.
— Сейчас восемь вечера.
— Я знаю. Чего ты столько ехала, я начала пить без тебя, у меня сейчас третий бокал. Ты отстаёшь, нагоняй.
Я зашла. В Евиной квартире пахло, как обычно, парфюмом, цветами и небольшим скандалом. У Евы всегда так пахло, даже когда у неё никого не было дома, кроме неё самой. Кошки, людей, скандалов — ничего. Просто запах был такой, фирменный.
Я опустилась на её бархатный диван цвета вина, который, она клялась, она купила в Милане у потомков графов. Я ей не верила. У Евы половина мебели была от потомков графов, а вторая — от потомков графов с другой ветки.
— Так, — сказала Ева, садясь напротив меня и поджимая ноги. — Я хочу всё. Я хочу подробности. Я хочу запахи. Я хочу диалоги. Если ты пропустишь хоть один цвет глаз — я тебе не подруга.
— Ева, у меня было два рабочих дня.
— И что?
— И за два дня я успела облить кофе своего нового босса, поссориться с ним на планёрке, и встретиться с ним в лифте, где он сделал мне комплимент моим кедам.
Ева замерла.
Замерла в той специальной позе, в которой замирают только кошки и Ева, когда чувствуют добычу.
— Полина.
— Что?
— Ты сказала «комплимент моим кедам». Через два дня после знакомства.
— Ева, это был не комплимент. Это была констатация.
— Полина. Любая констатация мужчины относительно того, что ты на себя надела, — это комплимент. Запиши. Сохрани. Перечитывай каждое утро.
— Это был не комплимент.
— Полина.
— Что.
— А каким голосом он это сказал?
Я открыла рот.
Я закрыла рот.
Я выпила полбокала мартини.
— Низким. Спокойным. Без выражения.
— ОН ТВОЙ.
— Ева!
— Полина! Низкий, спокойный, без выражения! Это, мать его, формула! Это формула «я думаю про тебя третий день, я ничего тебе не покажу, и я при этом не могу больше молчать»! Это классика! Это база! Это — это…
— Ева, тише.
— Полина, я не могу тише. Я тебя предупреждала.
— Когда?
— Я не помню, но я предупреждала. Я всегда тебя предупреждаю. Это моя функция. Я как радар.