Северный код
Шрифт:
Я улыбнулась девушке так, чтобы она запомнила, что я не из тех, кто обижается, и пошла к лифту.
Каблуки — звонкие. Сумка — тяжёлая. Стакан латте — горячий, как все мои чувства к жизни в данную конкретную секунду.
Я была собранной.
Я была уверенной.
Я была сеньоркой.
Эту уверенность я растеряла ровно тогда, когда вышла из лифта на третьем этаже и поняла, что переговорная «Север» находится по коридору налево, а я по привычке (берлинский офис, два года, никогда не путала) свернула направо.
— Чёрт.
Я развернулась.
Каблуки уже не были такими звонкими — они были
Я побежала.
То есть нет — я красиво и быстро пошла, потому что приличные девочки с золотой медалью и красным дипломом не бегают на каблуках в первое утро в новом офисе.
И это решение прожило ровно до момента, пока я не запнулась о ножку стула в ресепшене и не выплеснула половину латте на самый дорогой костюм, который я когда-либо видела вблизи.
— Простите, ради бога, я… — я подняла глаза.
Зря.
Костюм был дорогой.
Лицо, которое торчало над костюмом, было дороже.
Не в смысле «красивее» — хотя и в этом смысле тоже, что мне совершенно не помогало. А в том самом смысле, в каком вещи бывают дорогими: с врождённой уверенностью, что ты к ним подходишь только если соответствуешь, а если не соответствуешь — будь любезен отойди и больше не смотри.
Серые глаза. Холодные. Я говорю «холодные» не потому, что серый ассоциируется с холодом — мне зимой синие и зелёные нравятся, например, и они тёплые. А потому, что эти конкретные серые глаза смотрели так, как смотрит человек, который только что подсчитал, сколько ему стоит этот костюм, сколько стоит химчистка, и сколько по этому раскладу стою я.
В сумме у него не сходилось.
— Извините, — повторила я.
Я даже сама не поняла, как у меня получилось сказать это спокойно. Внутри уже бил набат, мозг кричал «беги в туалет, посмотри в зеркало, у тебя коричневое пятно на блузке, потому что молоко обогнало кофе, нет, это просто кофе на тебе — да всё что угодно, только не стой и не пялься в эти серые глаза», а я стояла. И пялилась.
Он опустил взгляд на свою грудь. Посмотрел на расползающееся коричневое пятно с видом человека, который вообще не понимает, что произошло, как такое возможно, и почему это происходит с ним.
Достал салфетку из внутреннего кармана. Промокнул. Поднял взгляд обратно.
— Это была ваша последняя чашка кофе сегодня?
Голос — низкий, спокойный, без эмоций. Тот самый голос, которым старшие официанты в дорогих ресторанах говорят «к сожалению, ваш столик ещё не освободился», и ты понимаешь, что в ближайшие полчаса не освободится, и через полчаса тоже не освободится, и вообще никогда не освободится для тебя.
— А что? — я растерялась.
— Потому что, — он аккуратно сложил салфетку, — если бы это была первая, я бы предложил вам её допить, прежде чем мы продолжим. Чтобы вы могли сосредоточиться. Не пролить ещё одну. На моего партнёра, например. У него тоже костюм.
Я моргнула.
Я моргнула ещё раз.
Я открыла рот, чтобы сказать что-то острое — потому что отвечать остро было моим спортом ещё со школы — и закрыла обратно, потому что острое в этот момент могло обернуться истерикой.
—
Полина Светлова, — представилась я. — К десяти часам, в переговорную «Север».— Я знаю, — сказал он.
И всё.
Просто «я знаю». Как будто это объясняло всё.
В коридор вышел светлый. Тот самый, который смеялся на крыльце.
— Артём, ты тут чего ст… — он осёкся, увидел блузку, костюм, две позы. Молниеносно сложил два и два. И заржал. — Я не понял, у нас тут что — фронт уже?
— Я опрокинула кофе. Случайно, — сказала я, потому что молчать было хуже, чем говорить.
— Ох, как же мне жаль, — сказал светлый, и в его голосе было ноль сожаления, сто процентов восторга. — Извините, конечно, что это я смеюсь над святой драмой моего друга, но это лучшее, что случилось с этим костюмом за неделю. Он, видите ли, чёрный с прошлого вторника. Я ему говорил — добавь хоть один цвет. Не послушал. А теперь, посмотрите, цвет сам пришёл.
Артём.
Значит, его зовут Артём.
Я смотрела на Артёма и пыталась решить, кто я ему сейчас: подчинённая, нарушитель, никто или будущая проблема. По его лицу понять было нельзя — оно было закрыто, как сейф в банке после закрытия.
— Пройдёмте, — сказал он. — В переговорную. Я переоденусь и подойду через пять минут. Кирилл, заведи её.
Артём пошёл по коридору, и в этот момент в коридор вышел третий — мрачный, тот, что фоном на крыльце. Молча посмотрел на меня. Молча посмотрел на пятно. Молча кивнул Артёму. И пошёл за ним.
— Игорь, — сказал светлый мне ему в спину, как бы представляя. — Не пугайтесь, он всегда такой. Это не значит, что он вас не любит. Это значит, что он вообще никого не любит, кроме своих доспехов. У него где-то в кабинете лежат, я уверен.
Я молчала.
Я очень старалась молчать.
— Я, кстати, Кирилл, — сказал светлый. — Вы Полина. Полина — Кирилл. Я очень рад знакомству. У вас прекрасная Audi. Мне очень нужна такая же. Может, договоримся?
Я сглотнула.
— Что?
— Я в окно смотрел. Десять минут назад. Видел, как кто-то припарковался у входа так, что мне захотелось бросить всё и пойти учиться парковаться заново. Это были вы.
Я уставилась на него.
Потом — себе под ноги.
Потом — на дверь переговорной.
Потом снова на Кирилла.
Они. Это были — они. Три фигуры на крыльце. Чёрный в очках — Артём. Светлый, ржущий — Кирилл. Мрачный — Игорь.
Это были не клиенты. Не партнёры. Не случайные прохожие.
Это были мои новые боссы. Все. Трое. Из них одного я только что облила кофе.
— Кирилл, — сказала я очень спокойно. — А вы случайно… не совладельцы компании, в которую я только что устроилась?
Кирилл расплылся в улыбке. Той самой, при виде которой матери закрывают своих дочерей в комнатах.
— А что, кто-то ещё нет?
Дальше — был, наверное, самый длинный час моей профессиональной жизни.
В переговорной «Север» я села спиной к окну (это была моя ошибка номер три за утро, потому что Артём сел напротив, и за его плечом была идеальная картина — синее небо, шпиль, моя любимая утренняя Москва, — и мне всё это совершенно не помогало сосредоточиться). Кирилл сел справа. Игорь сел в углу, и казалось, что он не сидел, а просто временно занимал позицию.