Сердце Лабиринта
Шрифт:
Это не было похоже на близость между кузенами. Это было похоже на самую отдаленную вещь в мире. Верхний берег и Нижний. В груди Джуны зародился всхлип, такой же неподвижный, как Старый остров, рассекающий Дежеру. — Я не знаю, что ответить.
Плечи Рен опустились. — И я не знаю, что сказать. Словами этого не исправить. Возможно, ничто не сможет.
Это было больнее всего. Мысль о том, что их связь была разрушена до неузнаваемости. Джуна снова потеряла семью.
Молчание было невыносимым. Джуна протиснулась сквозь занавеску, и ни Тесс, ни Павлин ничего не сказали, когда она уходила.
Верхний
Единственное тепло, которое встретило Грея, когда он вошел в поместье Трементис, было нетерпеливое и слюнявое приветствие Тефтеля. Но и это было прервано резким приказом Донайи, от которого Грей вздрогнул, а Тефтель смущенно заскулил и вернулся лежать у ее ног.
Колбрин провела его в свой старый кабинет, который она уступила Меппе и его книгам. Высокие потолки создавали впечатление могущества, хотя темное дерево заставляло Грея чувствовать себя так, словно его пытаются раздавить и подчинить.
И все же в комнате не было холодно, как в прошлые годы. Нагревательная нумината заменила старый камин. Богатые подвески из Врасцана, переливающиеся бронзовыми и медными нитями, согревали слабый солнечный свет, проникающий в окна.
Но ничто не могло согреть взгляд Донайи, устремленный на него.
— Мы не будем разговаривать здесь, — сказал Грей, прежде чем она успела усадить его на место.
Лед ее фасада разломился на мелкие осколки. — Считайте, что вам повезло, что мы вообще разговариваем, мастер Серрадо.
Это была резиденция власти Донайи, овеянная двумя веками превосходства Трементиса. Проклятие медальонов могло быть снято, но места имели свою собственную гравитацию, колодцы для воспоминаний, собранных здесь. Дежера была нитью, сшивающей Врасцан воедино. Лабиринты были чашей, в которой хранились мечты его народа. А земли поместья Трементис были политы кровью мести тех, кто обидел их род.
Слова вырвались незапланированно. — Леато всегда говорил, что мы не можем разговаривать на равных, когда между нами река.
Она вздрогнула и заскрежетала стулом по голому дереву. — Это низко– использовать его имя, чтобы выиграть дело.
— Возможно. Вы подойдете? — Он протянул руку.
Она не взяла ее. Но она проплыла мимо и позвала Колбрина, чтобы тот вызвал для нее кресло.
Грей уже привык к тому, что путь от Доунгейта до Дускгейта пролегал пешком. Он едва успел передохнуть от пробежки за креслом, как они въехали в переплетение улиц на окраине между Севеном и Кингфишером и высадились возле захудалой усадьбы с обветренной деревянной рыбой, свисавшей с карниза.
— Зевающий карп? — Донайя скептически приподняла бровь, вставая с кресла и осматривая окрестности. Рука в перчатке прикрыла нос, словно аромат имбиря, перца и других специй, пронизывающий маленькую площадь, был не просто незнакомым, а неприятным.
— Мы с Леато часто говорили о том, чтобы привести вас сюда, — сказал Грей, открывая дверь. Вообще-то Леато смеялся над тем, что его мать будет чувствовать себя не в своей тарелке, но Грей больше верил в Донайю. Она была не из тех, кто умеет
приспосабливаться.И она не была жестокой по своей природе. Все его надежды на эту встречу зависели именно от этого.
Ее одежда была простой по меркам Верхнего берега — теплая шоколадная шерсть с нижним платьем из льна, окрашенного в чайный цвет, — но ее качество все равно привлекло внимание, когда Грей провел ее внутрь. Дваран достаточно хорошо помнил Леато, чтобы заметить сходство; он чуть не опрокинул кувшин с просяным пивом. Но он ничего не сказал, пока Грей вел Донайю к столу — тому самому, который он когда-то делил с Колей и с Леато. Грей жестом придвинул кувшин к их столу вместе с двумя кружками и с выражением лица, говорившим о том, что Донайя ожидает, что она с отвращением опрокинет весь этот набор на пол.
Она сидела неподвижно, пока Дваран не ушел. Затем она сказала: — Я наняла вас, чтобы вы провели расследование. Чтобы вы сказали мне, чего я не вижу.
— И я это сделал. Все, что я сообщил, оказалось правдой. Я не знал, что можно рассказать что-то еще, пока не наступила Ночь Ада. И тогда...
Он боролся с этим. Леато был мертв, Рената больна. Единственное, что удерживало Донайю от краха, — это ее яростная потребность защитить то, что она могла.
— Ты думал, что я не справлюсь, — прошептала Донайя. — Ты думал, что я слишком слаба, чтобы узнать правду.
— Я думал, если правда имеет значение. Вы с Леато так часто говорили мне, что для Лиганти семья не ограничивается кровью. — Он позволил обвинению в лицемерии остаться невысказанным. — К тому времени ты заботилась о Ренате как о родной. И она заботилась о вас так же.
– Она притворялась.
— Это то, во что вы верите? Или то, чего вы боитесь? — Грей не сводил с нее взгляда, пока буйное завершение раунда нитсы в дальнем углу не дало ей повод отвести глаза. — Я здесь не для того, чтобы объяснять вам сердце Рен. Я лишь хочу сказать, что видел его и знаю, что ее привязанность — не притворство.
Донайя тяжело сглотнула. Затем резким движением налила себе кружку пива и одним махом осушила половину. Он не мог понять, от чего она скривилась — от вкуса, от внутреннего волнения или от того и другого.
Как бы то ни было, голос ее звучал неуверенно. — Джуна вернулась домой из магазина Тесс и весь день проплакала в своей комнате. Ненкорал в ярости; она настаивает на том, чтобы Меппе просмотрел все книги и нашел то, что сделала Рената, пока они были под ее опекой. Танакис приезжала в поместье всего один раз с тех пор, как правда стала известна. Эта девчонка пробила дыру между нами, и я даже не знаю, что с этим делать.
Напряжение в груди Грея ослабло. Это была та Донайя, о которой он успел позаботиться: не мстительная дворянка Лиганти, желающая заставить других заплатить за ее унижение, а сердечная, со стальной хваткой женщина, которая хранит сердце своей семьи, потому что оно принадлежит ей.
Он налил себе пива и обхватил кружку руками. — И что же сделала Рен с тех пор, как появилась в вашей жизни? Если не принимать во внимание ложь или правду о ее рождении, что она сделала для Трементисов? — Для Трементисов.