Седьмое лето
Шрифт:
Первая – от паха до колена. Бедро начинает, как бы распухать, но при этом становится твёрдым и бесчувственным. Лицевая часть упирается в джинсы (брюки, колготки и т. п.) образуя с ними одно целое, словно прирастает к искусственной материи, обмениваясь молекулами. Тыловая же наоборот, куда-то пропадает и остаётся неощущаемой.
Вторая – от колена до лодыжки. Она приносит самые странные и необычные ощущения. Такое чувство, что с голени подчистую срезали всё мясо, оставив только белоснежную кость, которая, при соприкосновении с одеждой, посылает в мозг непрекращающиеся ноющие сигналы.
Третья – то, что осталось. Стопам достаётся
Всё вышеперечисленное, усугубленное излишней массой тела, Марина, в полной мере, испытала на себе.
Зайдя домой, она почувствовала сильную усталость, прогрессирующую с каждой минутой. Выпила горячий чай и несколько, полагающихся в таких случаях таблеток.
Не помогло.
Значит, остаётся только одно – сон, уж он-то издавна известный лекарь. Разделась, легла, провалилась.
На двадцать шесть часов.
«Девять пятнадцать»
Тишина.
Павлик либо спит, либо играет где-то вне дома.
Марина тяжело села на кровати и увидела на правом бедре чёрное пятно. Легонько дотронулась – больно. Подошла к зеркалу и осмотрела тело – ничего, всё как прежде. Оделась и, немного прихрамывая, отправилась на кухню готовить завтрак.
С улицы вернулся сын и начал весело рассказывать, размахивая руками, как уже почти научился с разбега прыгать далеко в сугроб и что скоро, всего через неделю упорных тренировок, он сможет победить на соревнованиях чемпиона мира, в этом опасном спорте, который специально придумали не для слабаков.
Мать, слушала, улыбаясь и нарезая картошку.
Затем Павлик, высказав самое главное, спросил, почему она спала так долго, и почему на кухне был такой беспорядок, который он, как порядочный и ответственный мальчик, разбирал полдня, вместо того, чтоб заняться более важными делами.
На этих словах Марина вспомнила про недоеных/некормленых коз, наказала говоруну дорезать за неё, быстро оделась и побежала в конюшню.
Вернувшись через двадцать минут, она продолжила готовку пищи, параллельно разучивая с Павликом, по памяти, остатки, начатого пару дней назад, стихотворения Хармса:
«Самовар Иван Иваныч!На столе Иван Иваныч!Золотой Иван Иваныч!Кипяточку не даёт,Опоздавшим не даёт,Лежебокам не даёт» [11]11
Отрывок из стихотворения Даниила Хармса «Иван Иваныч самовар» (1928)
На следующее утро чёрное пятно на бедре стало больше.
19
Дверь в предбанник была открыта.
Тот, кто привык находиться один, играть по пустым и заброшенным домам, видевший за свою жизнь (в сознательном возрасте) всего пять человек и уверенный в том, что других в ней нет, и не будет – испугался.
Там кто-то есть!
Павлик взял в руки литовку, которую заметил
по пути от ворот, и, выставив её вперёд, при этом стараясь не порезаться сам, вошел в баню.Никого.
Банные принадлежности валялись на полу, везде, занесённая с улицы грязь, куски различного хлама, в углу засохшая кровь.
Это точно не человек, он бы не стал так свинячить.
Приученный к чистоплотности и порядку, Павлик был уверен, что и в остальном мире живут точно по таким же правилам и нормам.
Как же он ошибался.
Но именно в этом случае, оказался прав. В бане похозяйничал не представитель рода людского, а какое-то крупное животное и судя по следам крови – хищник. Что ему тут понадобилось? Может, перезимовало? Странно – лесные же обычно боятся выходить из своего древесного дома. По крайней мере, так говорил папа.
А папа всегда прав.
Надо соображать быстрее – новый банный хозяин может вернуться в любое время.
Павлик снял висевший на стене сушенный берёзовый веник, вымел из помещения весь мусор и собрал в одну кучу валяющиеся тазы с вехотками.
В ситуации нехватки времени – это довольно таки бесполезное занятие, но он не смог себе позволить, оставить маму среди беспорядка.
Следующее действие – второй за сегодня порог. Но, в отличие от первого, его нужно было отковырять аккуратно, чтоб потом приделать обратно, ведь в щель под дверью может залезть кто-нибудь из маленькой живности. За инструментом идти не вариант (почему не подумал сразу его взять?) так что надо обходиться подручными средствами.
Обследовав двор и не найдя ничего более подходящего чем полено, Павлик стал им отстукивать прибитую к полу деревяшку.
С одной стороны, с другой.
С одной стороны, с другой.
Постепенно, усиленно сопротивляясь, она всё же, вместе с гвоздями, была отделена и отложена в сторону.
Далее мальчуган взялся за тележку и, толкая, завёз в предбанник. Затем, присел под её ручкой, в которую упёрся руками, напряг ноги и стал выпрямляться, наклоняя средство перевозки.
Мёртвая толстая женщина потихоньку поползла по диагонали в сторону пола. Голова, шея, плечи, грудь, живот… и вдруг застряла.
Сын уже стоял, выпрямившись в полный рост, сжимая, от натуги свои молочные зубы.
Угол уже был максимальный, выше не поднять.
Павлик опустил тележку в прежнее состояние, пролез под ней между колёсами и свисающими руками, взялся за маму и потянул.
Бесполезно – силы, несоизмеримые с весом поставленной задачи, явно не предназначались к такому уровню нагрузки.
Упорство – наше всё.
Просунув руки под Маринины подмышки, и упёршись ногами в борт тележки, он стал раскачиваться вправо-влево, потихоньку распрямляя колени.
Тело поддалось.
Тут, произошло то, что в принципе является предсказуемым, но, для неопытного в таких делах Павлика, совершенно неожиданным – мама, подчиняясь законам физики, полетела вниз, подминая под собой сына.
И началась истерия, в лучших традициях больных, изучаемых доктором Жан-Мартеном Шарко.
Мальчик, придавленный огромной мёртвой горой, кричал, ревел, смеялся, хрипел, метался, размахивая не прижатыми конечностями. Ему вдруг стало душно, воздух отказывался проникать в легкие, и оставалось, только беззвучно открывать/ закрывать рот, пытаясь нормализовать газообмен между организмом и окружающей средой. Голова поплыла, зрение помутнело, сознание начало медленно проваливаться.