Чтение онлайн

А кто знает, чем отличаются черви от тараканов, может они ещё даже опаснее! К тому же без лапок и усов.

Но если подумать, то какая-то там непонятная перепонка может обратно вырасти, а любовь родителей не вернуть. Кто же будет любить убийцу? Либо его из дому выгонят, либо сами уйдут.

Во время танцующей мысли «об уходах», наверху отец, наконец, доделал все свои дела и удалился.

Надо действовать.

Павлик спустился в ямку, на ощупь нашел сусек с картошкой и отгрыз от корнеплода четыре одинаковых куска. Земле было безразлично, к чему прилипать и она с лёгкостью перекочевала с кожуры на зубы. Сплюнул. Засунул крахмальные затычки в нос и уши, поднялся по лесенке и полез за Манькой.

В

этот раз, как ни странно, путь был намного быстрей. Родным стал, знакомым. И камни не так впивались, и переработанная пища не такая противная, и пыль во рту не ощущалась, и тьма уже не тьма.

Вот она опора, вот она кошка, вот они черви.

Павлик снял носки, засунул в них руки, словно в перчатки, затем взял Маньку за лапы и несколько раз сильно встряхнул, словно коврик, из которого выхлопывают пыль. Эта самая пыль полетела, извиваясь в воздухе, и приземлилась на безопасном от него расстоянии. Тот, кто нарушил её мирное сосуществование, снял с себя рубашку, расстелил на земле, положил на неё давно уже не мяукающее существо, запеленал словно младенца (но при этом, вместе с головой) и полез обратно.

Деревянная крышка немного приоткрылась. Через узкую щель два детских глаза оценили обстановку и убедившись, что всё чисто, на кухню вылез и сам их обладатель.

Так, с носками на руках, голым верхом, чумазым лицом и исцарапанным телом, Павлик побежал за ограду, стараясь не попасться на глаза родителям.

Звёзды, вставшие так, как надо, пень, который упорно отказывался выкорчёвываться и козы, что так долго не могли набить себе брюхо сочной зелёной травой, всё это, помноженное на быстро переставляемые семилетние ноги, сделало своё дело – мальчик достиг места назначения незамеченным и без каких либо происшествий.

Яма, которая утром потребовала от копателя такое количество затрачиваемых усилий, была маловата. Горизонтально кошку не уложишь, вертикально – мешают окостеневшие и не сгибающиеся лапы.

Может ну её к чёрту, бросить, куда подальше в кусты и забыть? Легко и просто. Но что, же тогда делать с совестью, – она, же не даст покоя, она, же такая, хоть и ненадолго, но осядет в подкорке, да порезвится вдоволь.

Нет, только похоронить и ни как иначе!

Павлик положил Маньку на землю, примерился и тремя сильными ударами лопатой, перерубил её пополам.

Жалко? Противно? Жестоко? Но это лучше, чем бросать её так, одну,… а если пойдёт дождь?

Два куска – не один. И теперь яма была в аккурат по размерам. Засыпав её землёй, да прикрыв ветками, Павлик обтёр лопату об траву, с минуту молча постоял над местом захоронения и затем отправился в пустующий двор соседнего дома. Там находилась большая (по детским меркам) бочка, в которую был пущен местами проржавевший слив с крыши. Бывшие жители использовали из неё дождевую воду для поливки огорода, теперь же она стояла вечно переполненная и идеально подходила для купания в жаркую погоду.

Отмыв с себя всю грязь и остатки дневных приключений, умиротворённый Павлик отправился спать, мысленно готовясь выслушать утреннюю лекцию о грязной одежде.

Мама упала именно туда, куда необходимо. Ровно, идеально и точно на спину. Словно, даже после смерти, пыталась помочь сыну, зная как ему сейчас тяжело.

В прямом и в переносном смысле.

Павлик поправил на ней загнувшуюся ночнушку, сложил её руки на груди и подложил под голову подушку (бессмысленно, но всё же). Подошел к другому концу ковровой дорожки, взялся за края и начал тянуть.

Ковёр – вещь уникальная. Мало того, что ему, как явлению, уже не одна тысяча лет, так к тому же использует человечество, это тканое изделие, всевозможными способами. Тут тебе и украшение, и утепление,

и статус, и летательное средство, и участник погребальных ритуалов (от скифов, до братков 90х), и хранителем важной информации, и в наглядное выражение Корана, и символизм, и атрибут выплачиваемой дани, и объект для фотосессий, и самый главный в доме пылесборник.

Теперь же, этот монумент времени, изрядно сдавший позиции в современном вкусовом обществе, с трудом, но всё же скользил по натёртому мылом полу.

Если отбросить все морально-этические стороны аспекта, и попросить Илью Репина нарисовать картину по событиям, то он, лишь усмехнётся – «Масштабы проблематики не те, чтоб я за кисть брался». Пойдём к Питеру Брейгелю и тоже отказ – «В моём перечне детских игр, забава, «Катание матери на ковре», отсутствует». Быстрее к Франциско Гойе, уж он-то еще тот чернушник, но – «Есть либо мир, либо война, а это,… а это не ко мне». Для Густава Климта – «Одежды не раскрыты и формы не по мне». У Эдварда Хоппера – «Почти нет чётких линий и не достаточно уж бытово». Норман Роквелл почти согласен, но всё же – «Нет здесь духа американизма». Караваджо – «Подрастёт и приходите». Джотто ди Бондоне – «Я святости не ощущаю». Рой Лихтенштейн – «Ирония с сарказмом тут излишни». Энди Уорхол – «Вам в количестве или в цветности?». Ганс Рудольф Гигер – «Вы серьёзно?». И можно дальше бесконечно скитаться от одного к другому, в надежде сохранить хоть мгновение из последнего совместного дня матери и сына, но… всегда есть это «но».

У Павлика кололо в боку, как от бега после еды или большого количества выпитой жидкости, жгло, натёртые ковром, ладони, болели мышцы рук и ног, но, при этом, почти не было пота. Странно, ведь потели все, кого он знал. Мама – ходившая летними днями с тёмными разводами подмышками, папа – с мокрой спиной и обматывающий полотенцем голову перед тяжелой работой, чтоб не заливало глаза, сёстры Дубцовы – неизвестно когда умудряющиеся потеть, но носившие невыветривающийся аромат в своих, редко сменяющийся, одеждах. На этом круг его знакомств замыкался.

А может, я не такой как все?

Мама – не мама, папа – не папа, а я… Нет! Не хочу быть «Не Я»! Всё – забыли и не вспоминаем.

«Помню, как я становился в угол и старался, но никак не мог не думать о белом медведе» [4]

Первая половина пути далась очень тяжело, но после того, как мама пересекла экватор дома, пошло легче. Толи приноровился, толи пол тут смазал лучше. Или же мама, в очередной раз, помогла сыну и стала, необъяснимым образом, легче. В итоге, через два часа «Ковровой операции», раскрасневшие и побелевшие, двое кровных, добрались до выхода из дома.

«Совершенство письма таится в правильном педагогическом воспитании, многократном упражнении и чистоте души» [5]

Мать и сын сидели за письменным столом, выводя плакатным железным пером, ровные чернильные буквы на бумаге.

Марина Алексеевна имела колоссальную выдержку и усидчивость, которые оказались незаменимыми способностями, когда, сама того не ожидающая девочка, случайно стала специалистом по каллиграфии.