Перерождение
Шрифт:
Он посматривал на датчики на стенах домов, которые наливались зеленым светом, как только они проходили мимо них.
– Во мне много активаторов не по моей вине…
– Тут ты ошибаешься, Голиаф.
Шакирд фыркнул.
– Я сглупил в тот раз, но Каро же сказал, что мы успеем.
– Каро наивен и верит в успех. Я же смотрю на тебя и вижу ходячую свечку, которая не может контролировать себя.
Таш заглядывал в окна домов. Он подолгу останавливался у некоторых из них и смотрел на то, что делают жильцы. Завидев пристальный взгляд старосты, деревенские пытались побыстрее уложиться в кровать или скрыться в кухне, куда взору старосты было почти не попасть.
– Я уже за все извинился, Таш, - грубо выпалил Шакирд, -
– Не мне. Но вы сами уткнетесь, когда придет время.
– Каро сказал, что они не помешают.
– Если бы все происходило как того хочет Каро, то с нами пойдет весь здешний детский зоопарк. Но ты не хуже меня знаешь, что это утопия.
– То есть я не могу их взять?
– Можешь, - вдруг ответил Таш.
Шакирд запнулся, не ожидая подобного ответа.
– Только сказал ли ты об этом своей жене? – Таш посмотрел Шакирду в глаза. – Сказал ли ты Наде о том, что есть крохотная, почти нереализуемая возможность выбраться отсюда? О том, что никогда не отпускал мысль вырваться из резервации и спрятаться где-нибудь в лесу? О том, что для тебя жизнь в бегах и вечном страхе важнее сытого и мирного существования здесь? Ты, конечно, сказал ей о том, что ее ребенку, родившемуся в лаборатории важнее жить там. В мире, где узнав о ее болезни вероятности сгореть больше чем в аду? Ведь таких как мы сжигают.
У Шакирда тряслись руки. Он сдерживал свой гнев. Ему хотелось обрушить на него молот своего кулака, чтобы зазнавшийся цербер профессорши прекратил строить из себя короля положения.
– Ты ведь не сказал, - Таш не задавал вопроса.
Он знал, что у Шакирда так и не хватило смелости рассказать об их планах своей жене.
– Ты не сказал ей, потому что знаешь, что Надя не хочет того, что хочешь ты. Ей не нужна жизнь, которую мы все оставили там. Ее жизнь здесь и ее зовут Саша, а не Шакирд. Зачем рисковать всем что ты имеешь ради тех, кому это не нужно?
– У меня есть письмо, - сжимая в руке конверт твердо, произнес Шакирд. – И именно оно поможет там скрыться.
Таш остановился возле очередного дома. Заглядывая в окна, он продолжил:
– Твоя весточка из внешнего мира залог нашего спасения. И ты лучше меня знаешь, что ты не готов от него отказаться в угоду ее желанию остаться здесь. И если все действительно так, как ты сказал. То сегодня у нас появился реальный шанс уйти от ищеек, когда за нами их пошлют. Думай, Шак.
Таш смотрел на него и отчетливо видел, как в искрах его светящихся зрачков злость мечется с безысходностью.
– Думай хорошо. Потому что времени у нас осталось очень мало.
Таш похлопал его по плечу и пошел дальше по улице.
Шакирд остался наедине с ночью, которая поглощала спящие дома, но даже ее прожорливости не хватало аппетита проглотить мечущегося Голиафа. Он стоял как скала посреди дороги, опасаясь даже шелохнуться. Мысли бились в такт тяжелым ударам сердца и письмо, долгожданное и желанное, жгло ему руку.
Его дом остался далеко позади. Шакирд оглянулся. Свет в окне горел зазывая. Нужно было идти. Ночь опасна для размышлений. Вцепится когтями и не отпустит до утра. А утром Шакирда ждет тренировка с Каро. Он надеялся убедить его увеличить нагрузку, чтобы активаторы, которые вводят в лаборатории каждые две недели, не сломили защиту иммунной системы. И скала цельного камня пошатнулась – медленными шажками Шакирд пошел к дому. Он давал себе время на обдумывание, на размышление того о чем заговорит с Надей, когда она в очередной раз спросит о письме. Она такая любопытная и проницательная. Шакирд усмехнулся. Несмотря на свой пылкий ум, Надя так и не смогла догадаться о его замыслах. Шакирд не раз намекал ей на это. Часто заводил речи о том, как невыносимо жить в клетке, для лабораторных мышей. Но Надя, всегда улыбаясь, уходила от выводов, которые ловушками были расставлены для нее. Будто нарочно не замечая попыток любимого человека достучаться до
нее. Она раз за разом заставляла думать о себе как о простушке, для которой лежать на боку и читать бесчисленные книги есть спасение.Шакирд посмотрел в окно своего дома. Надя сидела на кровати и укладывала шестилетнюю Сашу, которая ласково гладила мамины длинные серебряные волосы. Они о чем-то весело беседовали. И ночь, наблюдающая за муками Шака, преспокойно отступала под звоном детского смеха и шутки рассказанной ее матерью. Их объятия были жарче, чем все мысли деревенских о весне. И сейчас им не нужен был никто.
– Закрывай глаза, родная, - мягко произнесла Надя, убирая руки дочери от своих длинных волос.
– Но я еще не сказала спокойной ночи Шакирду, - надув губки произнесла девочка.
Он не мог стоять у окна и вошел. Немного хмурый, высокий лысый гигант с мягкими чертами лица. Шакирд улыбнулся.
– Кто тут решил заснуть, не дождавшись меня?
– Никто-никто, - Саша протянула руки к грозному великану, всегда защищавшему ее.
Надя была рада увидеть его. Она встала с кровати дочери и подошла к Шакирду. Он схватил ее за талию и немного приподнял, чтобы она могла поцеловать его в щеку. Саша еще громче завизжала от нетерпения, когда здоровяк подойдет ее и поцелует в лоб.
Саша засыпала всегда быстро. Она была из тех детей, кто дружил со сном и почти никогда не сопротивлялся нежным рукам морфея. Убедившись, что дочь, наконец, уснула, Надя уложила волосы в конский хвост и спрятала под футболку. В отличие от дочери, она ненавидела свои серебряные волосы, накидывающие на ее тридцать два года дополнительный десяток лет.
Шакирд сидел за столом на кухне, уставившись в письмо.
– Что за тяжелый взгляд у моего великана? – Надя стояла у двери в ванную комнату.
Шак посмотрел на жену. Ему хотелось улыбнуться или закрыть глаза, сделать хоть что-нибудь необычное, чтобы Надя поняла, что в его голове сейчас гроза из мыслей и буря вот-вот накроет его. Он ругал про себя Надю, за ее непроницательность, за то, что она смотрит и не видит в его глаза смятения и жалости к самому себе.
– Рад, что брат объявился, - сказал он сухим каменным голосом.
– Напиши ему что-нибудь в ответ, - улыбнулась Надя. – И вот увидишь, он снова тебе ответит. Мне кажется, он смирился с тем что ты здесь. И вы снова будете общаться. Это же хорошо?
– Да, он там, а я здесь.
– Но зато вы будете общаться. У тебя снова появился брат.
Надя улыбнулась ему и вошла в ванную.
В который раз Шакирд смотрит на закрытую дверь. И мысли его и желания разбиваются и рассыпаются каждый раз, когда Надя смотрит на него. Он неслышно стукнул по столу, злясь на себя за то, что не может преодолеть молчаливую стену несогласия жены. Шакирд решил не дожидаться жены и направился спать. Еще один сигнал для нее. Он расправил кровать и грузно рухнул в белую бездну, быстро погружаясь в ее дурманящие ласки.
Деревня засыпала. Мутный и липкий холод инеем накрывал дома. Даже свет от центральных прожекторов на главной дороге становился с синеватым отливом и сужался до узкого луча. Даже ему было холодно в эту ночь: тихую и застывшую во времени. Оно всегда было неспешным на здешних улицах. И каждого кто попадал сюда рано или поздно окунало в свое болотистое озеро застывших мыслей и желаний. И не было среди деревенских никого, кто бы мог противиться этому. А кто роптал – их уже не было.
Утро в Деревне всегда подкрадывалось незаметно. Осторожно страшась, прокрадываясь между черными стволами черных деревьев, оно пролезало через прутья ограды. И каждый раз, наталкиваясь на окно без стекол, утренний свет с легкостью проникал в дома и отогревал тех, кто был закован в иней. Медленно и настойчиво он пробивал себе дорогу. И каждый раз, одерживая победу над холодом, он мерк перед теми, кто не желал встречать его. Жители спали. И свет утра они не видели. Плотная пелена серых облаков наползла на Деревню.