Пара Нага
Шрифт:
И кто я после этого? Жертва стокгольмского синдрома? Наркоманка, скучающая по дозе? Или что-то другое — что-то, для чего в психологии еще нет названия?
На следующее утро я обнаруживаю, что Неззар уже работает в лаборатории. Он подготовил новые образцы — редкие цветущие растения из самых отдаленных секций оранжереи; виды, к которым я раньше никогда не имела доступа.
— Они могут дать дополнительные стабилизирующие соединения для исследования гибридных клеток, — объясняет он, не упоминая о нашем вчерашнем разговоре. Предлагая нейтральную научную территорию, где мы можем работать вместе, не затрагивая
Мы работаем бок о бок весь день, сохраняя физическую дистанцию, в то время как наши исследования наводят мосты между различными мирами восприятия. Его хемосенсорные способности дополняют мой аналитический подход. Мое распознавание паттернов уравновешивает его инстинктивную оценку. Вместе мы разрабатываем методологию, которую ни один из видов не смог бы создать в одиночку.
Когда я случайно задеваю его чешую, потянувшись за оборудованием, меня пронзает ток — напоминание о том, что наша связь не исчезла полностью, несмотря на все попытки Сопротивления разорвать ее.
Неззар на мгновение замирает, и его реакция говорит о том, что он тоже это почувствовал. Затем он продолжает работу, как ни в чем не бывало, сохраняя между нами осторожную дистанцию.
К вечеру меня настигает усталость. Эмоциональный груз, скрытый под научной сосредоточенностью, истощил мои энергетические резервы. Я слегка покачиваюсь, хватаясь за лабораторный стол в поисках опоры.
Неззар двигается с невозможной скоростью, каким-то образом поддерживая меня, не касаясь напрямую.
— Сегодня ты превысила свои лимиты, — говорит он с явным беспокойством в голосе.
— Я в порядке, — упрямо настаиваю я.
— Твои показатели говорят об обратном. — Он указывает на браслет мониторинга, который я все еще ношу. — Твоей системе нужен отдых.
У меня нет сил спорить. Вместо этого я позволяю ему проводить меня до спальни; его мощная фигура находится достаточно близко, чтобы подхватить меня в случае необходимости, но так и не вступает в контакт.
В дверях между лабораторией и спальней я останавливаюсь. Вопрос формируется прежде, чем я успеваю его остановить.
— Ты останешься? — мягко спрашиваю я. — Не для присвоения, просто… побудешь рядом.
Это честнее, чем сказать, что медицинский яд работает лучше при близости, хотя это тоже правда. На самом деле я прошу о чем-то, чего сама до конца не понимаю — об утешении, в потребности которого я никогда не признавалась, пока оно не исчезло.
Неззар изучает меня, его зрачки слегка расширяются.
— Если ты этого хочешь, — говорит он, и его осторожный тон опровергается едва уловимой рябью чешуи, выдающей эмоции.
В ту ночь, хотя физическая преграда и сохраняется, между нами происходит некий сдвиг. Его кольца располагаются на полу рядом с моей кроватью, достаточно близко, чтобы я чувствовала исходящее от него тепло, ощущала ритм его дыхания.
По мере того как приближается сон, я понимаю, что «выбор» означает нечто иное в этом странном пространстве, которое мы создали. Мои возможности остаются ограниченными реальностью Завоевания и биологией омеги, и все же каким-то образом сама возможность попросить о его присутствии, вместо того чтобы оно было навязано, создает пространство для роста чего-то нового.
Чего-то, у чего нет правильного названия. Чего-то, что может
быть построено на фундаменте, отличном от нашего начала.Когда сознание угасает, моя рука тянется к его ближайшему кольцу — не касаясь, но достаточно близко, чтобы почувствовать энергию между нами. Моя последняя ясная мысль несет в себе простую истину: то, что существует между Неззаром и мной, никогда не вписывалось в стандартные определения.
Возможно, пора перестать пытаться навешивать на это ярлыки и просто позволить этому стать тем, чем суждено.
Глава 20
ПРОБУЖДЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ
Течка настигает меня, как ночной хищник — бесшумная, жестокая и абсолютно, блядь, неизбежная.
Первый признак почти нежный: покалывание под кожей, словно тысячи крошечных иголок давят изнутри. Затем температура моего тела подпрыгивает так внезапно, что я едва не роняю молекулярный анализатор, с которым проработала последние три часа. Вдоль позвоночника выступает испарина, стекая вниз медленной, сводящей с ума дорожкой.
Спустя шесть недель после моей неудавшейся эвакуации мое тело решает, что сейчас самое идеальное время для полного биологического бунта. Ну разумеется. У Вселенной припасена особая жестокость для ботаников-омег, которые осмеливаются думать, будто вернули себе хоть какое-то подобие контроля над своей жизнью.
— Дерьмо, — шепчу я, прижимаясь лбом к прохладной поверхности лабораторного стола. Металл кажется божественным на моей пылающей коже, словно я прижалась лицом к ледяной скульптуре. Но облегчение длится лишь мгновения, прежде чем даже это ощущение трансформируется во что-то невыносимое — стимуляцию настолько интенсивную, что она граничит с болью.
Без подавителей или недавней беременности, способных ее отсрочить, мое предательское тело с удвоенной силой возвращается к нормальным ритмам омеги. Хуже того, месяцы химического вмешательства — подавители, зависимость от яда, беременность, очистка при эвакуации — создали в моей эндокринной системе идеальный шторм. Словно сжатая до предела пружина, которая теперь высвобождается с катастрофической силой.
Я пытаюсь каталогизировать свои симптомы с научной отстраненностью: повышенная температура (на 1,8 градуса выше базовой), гиперчувствительность (трение ткани о кожу ощущается как наждачка), эмоциональная нестабильность (разочарование грозит вылиться в слезы из-за простой ошибки в молекулярных расчетах). Классические индикаторы приближающейся течки, но усиленные до кошмарных масштабов.
Дверь в лабораторию отъезжает в сторону с тем самым шелестящим шипением, которое стало таким же привычным, как биение моего собственного сердца. Мне не нужно поднимать глаза, чтобы понять, что это Неззар — мое тело распознает его молекулярную сигнатуру еще до того, как сознание фиксирует его присутствие. Мои запаховые железы мгновенно активируются, транслируя феромоны с унизительной готовностью, а между бедер скапливается влага в томительном предвкушении.
— Твой запах изменился, — замечает он; его голос обманчиво мягок для существа, способного раздавить меня без малейших усилий.