Осколки
Шрифт:
Священники все еще пытались выбраться из своего «заключения». Они долбились в дверь и что-то неясно орали, пытаясь вскрыть замок, но у них не очень-то это и получалось. Идиоты. А можно было всего лишь сунуть нож между дверью и косяком, да и делу конец. Монахи, были-и-ин!
А я все шел и шел, пока, наконец, не наткнулся на какую-то очередную дверь, которая, оказывается, вела прямо к куполу, под которым расположилась маленькая голубятня, вся покрытая птичьим дерьмом.
– Ух, ну и запашок!
Я взглянул на серебряную луну, проглядывающуюся через небольшое квадратное окошко, и у
Я радостно поплелся к дырке в куполе, но через десять шагов замер, будто шарахнутый током.
Возле окошка, на три пальца ниже, виднелась корявая старая надпись гвоздем: «ВиНН и я дрУзьЯ…». Конец давно стерся, но начало говорило само за себя.
Я в ужасе сглотнул.
«Мы в полной заднице.
Вокруг темно. Столько же холодно и страшно. Где-то снаружи злобно воет вьюга. Метет метель. Ветер гоняет колючие снежинки, но и он хотя бы гуляет на свободе!
Вот уже шестой день мы сидим здесь без воды и еды. Слизываем капли влаги со стен ледяной пещеры и растапливаем наметенный снег дрожащими от холода руками. Вечно это продолжаться не может. Мы все равно умрем. Я уже ощущаю, как начинаю сходить с ума от голода и постоянного мрака.
– Ты живой? – мой голос уже давно сошел на бессильный хрип.
– Да, - коротко отвечает Иворен с другого конца темницы.
Жив. Но это пока. Он уже продержался слишком долго, и я носом чуял, как из него стремительно ускользает жизнь. С такими ранами да в таких условиях путь на тот свет обеспечен.
– Йен.
– Чего?
– Ты ведь знаешь, что делать, Йен. Не медли, мне только хуже.
– Пошел ты. Если я сказал выберемся, значит выберемся.
– У тебя есть шанс, у меня – нет. Все ведь просто, придурок, и если ты не можешь сам до этого допереть, то я тебе помогу, - он зашебуршал своими бесчисленными метательными ножами (два его обычных железных клинка потерялись, пока мы поднимались в гору), но потом остановился. – А нет, не могу. Давай сам.
– Не-а, даже не проси.
– Идиот. Я почти мертвец, - он чуть ли не рыдал. – Ты хоть представляешь, как мне больно, Холхост тебя дери? Делай, мать твою!
Я угрюмо молчал. Только в его словах был смысл, но я все равно не мог заставить себя убить собственного друга, а тем более его есть.
– Тебе нужны силы. С такой погодой моей тощей туши хватит тебе еще на неделю, а крови – на три. За это время лед сойдет, и ты сможешь разгрести завал. В конце концов, я ведь во всем виноват. Холхост меня дернул гнаться за Алконостом… Знал ведь, что нам только перья и светят.
Он застонал. Видимо, переломанный позвоночник давал о себе знать.
Я медленно поднялся. Достал серп и выдохнул, пытаясь успокоить бьющееся в дьявольском ритме сердце. Черт. Ну отлично, что ж еще сказать. Кто знает, в кого превращается человек, сожравший себеподобного? А сожравший своего друга?
Я двинулся в его сторону.
– Прощай…»
Я сплюнул и тряхнул головой, прогоняя плохие воспоминания. Е-мое, вот же дебилизм…
Моя судьба действительно по-идиотски печальна. Но во всем виноват я сам, и не надо меня жалеть. Пожалеют те, кто встанет у меня на пути, потому что я затолкаю их гнусные лживые языки им в глотки.
Подтянувшись, я высунул голову в окошко и глянул вниз. Перед глазами все закружилось, душа ушла в пятки. Но мне, как дураку, обязательно должно было повезти, и я без особых сомнений спрыгнул на выступ под золотым куполом и усмехнулся.
– Ну, в конце концов, что может случится? Максимум - сдохну, да и все!
Я еще раз глянул вниз, едва отыскав глазами окно спальни Мориса, в котором горел огонь.
Сзади вдруг что-то хрустнуло.
– Идиот! – гаркнул хриплый голос.
Я оглянулся.
– Здрасьте, - я ухмыльнулся двум стражам, пытавшимся зайти ко мне со спины. – А я тут, видите ли, сбрасываться собираюсь. Достала жизнь, завяли помидоры. Э-э-э… как-то так.
– Не, - ответил тот, что заорал на товарища, - ты это, слазь, а мы уж тебя оприходуем.
Я возмутился.
– Что за пошлые намеки, сударь? Я, между прочим, приличный мужчина, и до свадьбы ни-ни, так что даже не смейте предлагать мне нечто подобное!
– Чаго? – он ошарашенно замер.
Я встал на краю и повернулся к ним, театрально прикрывая лицо тыльной стороной ладони.
– Прощай, любовь моя, я тебя никогда не забуду!
Всхлипнув, я оттолкнулся ногами от купола и прыгнул вниз, истерично хохоча и прокручивая в памяти их ошалелые лица. Вот идиоты!
Только через секунду я вспомнил, что нахожусь в свободном полете.
– Ой-е!
В последний момент я успел ухватиться руками за выступающий флагшток и резко выдохнул, когда руки резко дернуло вниз. Холхост тебя побери, да тут чуть не произошла расчлененка! Вот смеху то было бы: труп лежит внизу, а руки, стискивающие железяку, торчат из стены.
Я огляделся. Окно Мориса располагалось прямо передо мной – в двух-трех метрах, - и отсюда я даже мог видеть его черную сгорбленную фигуру, корпящую над десятком разбросанных по столу распечатанных писем.
Крякнув от усилий, я дернулся вперед и бесшумно уцепился пальцами за подоконник.
Я ударил по раме. Окно с хлопком раскрылось, и в комнату тут же хлынул морозный воздух, из-за чего все свечи потухли, и его покои мгновенно погрузились во мрак (луна светила с другой стороны).
Я залез внутрь и застыл у раскрытых штор, упиваясь своей властью.