Чтение онлайн

— Семечки! — говорил Сергей. — Все это — семечки!..

Для него — как хорошо понимал его Феликс! — с этих «семечек» все только начиналось… И пока он метался по номеру — что-то тигриное, что-то, ей-богу же, от пятнистого леопарда проступало в его напрягшейся, напружиненной фигуре, в пригнувшейся шее, в хищном блеске глаз и раздуваемых ноздрях (Будь у него хвост, подумал Феликс, он бы сейчас колотил хвостом! Ах, как бы он колотил хвостом…) — пока он метался по номеру, Феликс отчетливо представлял себе тогдашний, первый его приезд, командировку по письму, и поддельное, тягостное спокойствие, с которым он разговаривал — то в одном, то в другом кабинете, и кивал, и прикидывался объективным, все-сочувствующим, и лишь иногда выкладывал, как

бы недоумевая и прося помочь сопоставить, некий факт, число или цифру, и более всего раздражал всех этим своим спокойствием, сдержанностью.

И потом — как бы разбухший, не умещающийся в кармане блокнот, от которого жжет бедро. И редакция — стол в еще тихой, пустой редакции, (Ему представился почему-то его стол в их редакции, на краю стройки, — бронзированная пепельница, полная окурков, синий термос…) И ярость, которая мешает сосредоточиться, нащупать стержень. И зам, всезнающий многомудрый зам… (он услышал тонкий, язвительный голос Крылова: «Ты что мне принес — роман?.. Ты мне принеси двести строк, но чтобы в них была проблема! Понимаешь — проблема! (Его любимое словечко.) А лирику, эти вот художества — какой у него палец, у твоего инспектора, кривой или прямой — оставь при себе!.. Сколько у них голов по району?.. А по совхозу?.. А мяса сдано?.. А записано?.. А фактически?.. Где все это?.. В блокноте?.. Так что же ты думаешь, о чем ты пишешь, Лев Толстой!..»)

И вот — результат, подумал он, пробегая глазами еще одну вырезку, которую Сергей положил ему на колени поверх первой, то есть письма Темирова в газету. Это была сухая, коротенькая статейка на двести строк. Ну, на двести пятьдесят…

Но ее оказалось достаточно, чтобы здесь заварилась кутерьма… И все попутные соображения полетели в тартарары… И король, то есть тот же товарищ Баймурзин, предстал голым, а его покровители протерли глаза, очнулись и отреклись. И вся их вина, как выяснилось, была в излишней доверчивости, в том, что они позволили себя одурачить, провести за нос, — эти заслуженные, уважаемые товарищи… И поэтому Баймурзин должен быть примерно наказан, чтобы и другим неповадно было… А утратившим бдительность руководителям — дать по выговору, поставить на вид…

Ах, вот как даже… — Феликс медленно, слово за словом, вчитывался в совсем уж короткое, на пять-шесть строчек, «По следам наших выступлений». Вот как… Товарищу А. Омарову — выговор… И районному прокурору… И — «ряд лиц привлечен…» Кутерьма и в самом деле заварилась!.. И — «намечены конкретные меры… для борьбы… для повышения… скрытые резервы…» Просто блеск!

— Просто блеск! — сказал он. — Нет, правда, Сережа, — просто блеск!.. — И снова почему-то подумал, вспомнил о редакции, о своей, той редакции, и голоса, перекрывающие один другой, как бы донеслись до него, и лица чьи-то — молодые, азартные — мелькнули вперемешку с размашистыми жестами…

— Дайте-ка мне вашу сигарету, Сергей.

Феликс мог бы, не поднимаясь, протянуть руку под кровать и забраться под крышку чемодана, чтобы вытянуть свежую пачку — тех, что из дома, в меру мягких и ароматных… Но ему захотелось покрепче, и не то чтоб покрепче, а тех именно, кубинских, которые курит Сергей.

— Это еще семечки, — Сергей поднес ему спичку. — Вы заметили, что там о Темирове-то — ни полслова? Обратили внимание?..

— Ну?.. — спросил Феликс. — И что же?.. — Что-то в груди у него екнуло и сладко заныло. Внезапно. Вдруг.

— А вот то же, — сказал Сергей и потянул за собой кресло, в котором сидел, потянул, заскреб ножками по полу. И, приблизясь к Феликсу, к изголовью, стиснул коленями сплетенные — ладонь в ладонь — руки. — Как по-вашему, зачем я всю эту историю рассказывал? Чтобы показать, что я тоже чего-то там делаю, за правду сражаюсь?.. Так вот… — голос у него осел и зазвучал с вкрадчиво-презрительной интонацией. — Чихать мне, что вы про меня подумаете, не для того вы мне нужны!.. Не обо мне речь-то идет,

а…

Феликс молча курил. До того он улыбался, глядя на Сергея, — не мог согнать с лица улыбки, вызванной то ли воспоминаниями, то ли забавным, взбаламученным его видом. Но сейчас, когда Сергей смотрел на него зло, даже ненавидяще (отчего? за что?.. — успел подумать Феликс), улыбка на его губах выглядела уже совершенно нелепой.

— Ну? — прервал он молчание, которое показалось ему неестественным, и потянулся. — Так о чем вы?..

— Ему здесь жизни больше не будет, — сказал Сергей.

— Кому?..

— А вы не понимаете?.. — Он дунул дымом прямо в лицо Феликсу, тот дернул головой и закашлялся. — Простите, — сказал Сергей. Зрачки у него расширились, он смотрел на Феликса, а видел перед собой, казалось, что-то страшное, гипнотизирующее, и не мог оторваться, отвести взгляд.

— Вы его не знаете. Это кремень. Железо. Недаром у него и фамилия такая.

— Фамилия, действительно, лучше не выдумаешь… Но вы расскажите толком.

— Ему говорят — убирайся. То есть не прямо — «убирайся», так никто, понятно, не скажет. Наоборот, ему предлагают: вот тебе другая работа… И положение, и зарплата выше… Только чтоб в инспекции больше и духом твоим не пахло!.. Это его уговаривали еще до того, как я, то есть газета наша выступила. Ну, а теперь… Вы и сами можете представить, что теперь. Или он уйдет, уедет, или его… в бараний рог скрутят! То есть — не скрутят, скрутить-то его невозможно, не тот человек… Но жизнь ему поломают — это уж точно! Вы представляете, как на него тут ярятся?..

— Это нетрудно представить, — сказал Феликс. И снова у него в груди что-то упало, заныло. — Нетрудно… — Ему вдруг вспомнился Сергей — в чайной, позавчера, его слова: «Да я бы его спалил ко всем чертям, этот ваш город!..» — в этом роде…

— Вот я и приехал, — сказал Сергей. — Узнал и приехал… Завернул по пути… У меня турпутевка в Нальчик, — пояснил он. И — без всякого перехода: — Что теперь делать?

Он сидел в кресле, напряженно распрямясь, и смотрел на Феликса с надеждой, чуть приоткрыв рот.

Феликсу стало смешно. Смешно и тоскливо. Что ему ответишь?..

— Значит, в Нальчик?

— В Нальчик, — повторил Сергей. — А что? — В глазах у него метнулась какая-то опасливость.

— Так, песенка такая была… Трам-па-па-пам… Начала не помню, а потом: «…один роскошный мальчик, он летом ездил побираться в город Нальчик…» (Ну, чего я бешусь? — подумал Феликс. — Он-то здесь при чем?.. Ведь это хорошо, даже трогательно — приехал, оторвал от путевки несколько дней… Чувствует свою ответственность… — Он перебирал газетные вырезки, разложенные на животе, складывал — уголок в уголок…) А вот следующие строчки помню, — сказал он. «И возвращался на машине марки Форда, и шил костюмы элегантней, чем у лорда…» Слышали эту песенку?

— Нет, сказал Сергей. — Не слышал. А вам, — он сузил глаза, прищурился, сглотнул слюну, крупный кадык у него скользнул вверх-вниз, — вам очень смешно?

— Да нет, — Феликс мягко улыбнулся, злость у него спала, — не очень… Просто на ум пришла одна смешная историйка… Когда я только еще начинал в газете… Можно сигарету? Спасибо… И писал статейки преимущественно на моральные темы, меня послали расхлебывать кошмарную любовную драму. Гам все было: пожил и бросил, не женился, и так далее, не стану перечислять, вплоть до самоубийства. Дура эта выпила стакан эссенции, не умерла, разумеется, а пищевод сожгла и попала в больницу. Туда-то к ней я и пришел. К ней в больницу, к нему — в цех. Он начальником цеха был, молодой парень, и никакой не злодей, не искуситель, но я — бах фельетон, порок наказан и добродетель торжествует. До такой степени торжествует, что комитет комсомола на заводе, в порядке ответа на фельетон, закатывает молодежную свадьбу: мои герои женятся!.. И все довольны: общественность, газета, любовь, справедливость… А более всего — я сам. Как же: свел, помирил… — Он затянулся. — Знаете, чем все кончилось?