Чтение онлайн

На пути к городку, а потом к гостинице им, к счастью, не встретилось ни души. Рымкеш улеглась в своей комнатке — из открытой настежь двери слышалось ее похрапывание. Феликс подождал, пока Рита, пройдя по коридору, осторожно приоткрыла дверь в свой номер и, не оборачиваясь, нырнула внутрь. До самого порога тянулись — не очень, впрочем, частые — следы от сочившейся с ее подола воды. Феликс вернулся на улицу, с возможным тщанием отжал, не снимая с себя, брюки, выкурил сигарету и направился к себе в комнату. Здесь то ли намеренно, то ли по забывчивости не был выключен свет. Сергей, похоже, спал, но при входе Феликса приподнял с подушки голову, и в его мутных со сна глазах слабой искоркой загорелось стремительно разраставшееся изумление… Он было

уже потер лоб, как если бы пытался отогнать наваждение… Однако Феликс, про себя грубо выругавшись, тут же щелкнул выключателем и погасил лампочку.

О господи! — подумал Феликс, проснувшись. — Третье утро, третий день! И хотя бы строчка, хотя бы одна толковая мысль! Стоило так надеяться на эту поездку, ехать, забираться к черту на рога — и все ради чего?..

Прямо перед его глазами, у изголовья кровати, со спинки стула свисали брюки, судя по темным, тяжелым складкам, так и не просохшие за ночь. Местами они были словно натерты мелом — это проступала морская соль.

Феликс тихо застонал и отвернулся к стенке. Он, возможно, застонал бы гораздо громче, не будь в номере бомбиста, но он был здесь, и Феликс волей-неволей ограничился тем, что застонал очень тихо, скорее даже только мысленно издал стон, подумав о вчерашнем. И о том, что сегодня ему предстоит зайти в музей за Станевичем и увидеться с Айгуль. Он вспомнил ее слова о предательстве, как бы нечаянно, и однако со значением оброненные там, в Доме культуры, и затем свое бегство после сеанса гипноза… Все запуталось, вздохнул он. Все, все запуталось…

Но при всем том мысли, которым он предавался, прислушиваясь к звукам у себя за спиной, были светлые, кроткие — покаянные. В конце концов, ничто не мешало ему начать жизнь, о которой он мечтал, собираясь сюда. Сосредоточенная, ничем не нарушаемая работа. Наброски. Выписки. Прогулки по окрестностям, с блокнотом в кармане. Если удастся — поездка в Карадонату, загадочный пещерный храм, — не ясно, что именно, и тем не менее — что-то давно его туда манило… А главное — вживание в обстановку, в материал…

Начать новую жизнь можно было прямо сегодня, не медля. Натянуть брюки, сунуть в карман блокнот, шариковую ручку и по утренней прохладе отправиться побродить, пройти к судоремзаводу или подняться на Кургантас… Однако тут-то и была загвоздка. Не рассчитывая на ночные купанья с девочками, он не прихватил с собой запасных брюк, так что для новой жизни следовало прежде всего досушить пострадавшую пару, почистить и провести утюгом, то есть кое-как вернуть себе респектабельный вид. Но этим лучше было заняться в одиночестве… И он лежал, дожидаясь, пока за Сергеем захлопнется дверь.

Но тот, вероятно, не собирался уходить. Феликс слышал, как он поднялся, застелил кровать, как он раза три вышел и вернулся, с крайней осторожностью, не скрипнув дверью, и как затем с такой же осторожностью пододвинул громоздкое кресло к столу и принялся на нем что-то перекладывать, приглушенно шелестя бумагами, вздыхая и выдувая сигаретный дым в распахнутое окно. Бомбист вообще был сегодня верх деликатности и товарищеской заботы, и когда Феликс ругнувшись про себя, повернулся и открыл глаза, он увидел первым делом рядом со злополучными

штанами, на застлан ном газеткой стуле, стакан крепкого, темно-янтарного чая со стайкой осевших на донышко чаинок. Рядом на блюдце лежали в голубой обертке два кусочка рафинада. Сахар напоминал о самолете, завтраке, упакованном в целлофан, и надеждах, с которыми Феликс летел сюда…

Наверное, Сергей заметил, как Феликс поморщился.

— Выпейте, — произнес он очень серьезным, соболезнующим тоном. — Не знаю, как вам, а для меня чай с утра — первое дело… Только ваш-то совсем остыл. Хотите горяченького?

— Не надо, — сказал Феликс, прикрывая ладонью стакан. Интересно, что он помнит… знает о вчерашнем? Феликс скользнул по лицу Сергея, выражавшему, казалось, одну только готовность.

— Настоящий, — сказал Сергей, — Индийский. Да еще и с белым слоном… Это здесь-то! Потрясно, а?.. — Он улыбнулся, довольный, от уха до уха. И Феликс улыбнулся тоже, вспомнив при этом о Рымкеш и своем презенте, который, по неведенью Сергея, вернулся к нему таким замысловатым путем.

Если он что-нибудь и помнил, этот бомбист, если он что-нибудь и чувствовал в связи со вчерашним, то, пожалуй, лишь оскомину от разговора после гипнотического сеанса. И теперь всячески стремился загладить, заглушить свою вину… Само по себе это желание было столь же трогательным и естественным, как и вчерашние ребяческие нападки, которые Феликс ему великодушно прощал, тем более, что ведь и речь шла о чем-то действительно важном для молодого человека, о бескорыстном, что всегда вызывало у Феликса особенное доверие и симпатию.

И поэтому, перекинувшись парой незначащих слов после чая, он напрямик спросил, что за история приключилась… с Казбеком?.. Да, с Казбеком, — ведь это о нем хотел Сергей поговорить?.. Ну, вот… Так что за история?

Черт с ними, подумал он, мельком взглянув на брюки, пускай сохнут.

— История? — повторил Сергей. — Да, пожалуй… Вот именно что «история». Впрочем, «история» уже была, дело прошлое, и сейчас… Но с другой, с человеческой, так сказать, стороны — история-то, возможно, только начинается.

— Стоп, — сказал Феликс. — Сначала — сюжет. И по возможности без эмоций.

— Хорошо, я без эмоций… — несколько растерянно проговорил Сергей. Было видно, как он, смиряя «эмоции», готовые выплеснуться, внутренне напрягся, отчего мальчишеское лицо его потемнело и нахмурилось. Впрочем, он тут же овладел собой. Он подошел к столу, развязал тесемки на одной из папок, полистал бумаги, вырезки, одну выдернул из-под тугой скрепки — он делал все не спеша, с подчеркнутой методичностью, «без эмоций» так «без эмоций», но тут не выдержал, оборвал уголок, — ну да ладно, он погладил этот уголок пальцем, как гладят ушибленное место или место вокруг небольшой и внезапной ранки, — погладил и вернулся к изголовью кровати, где, пристроив подушку повыше, в ожидании расположился Феликс.

— Вот, — сказал Сергей, протягивая ему коротенькую вырезку из газеты. — Без эмоций. — И блекло усмехнулся — одними губами.

Феликс читал не спеша, процеживая слова, иной раз возвращаясь к предыдущей строке, пытаясь как бы восстановить первоначальный текст заметки, — еще не заметки, вернее, а письма, полученного редакцией, пытаясь его реконструировать, — сквозь стандартную правку, бесцветные слова и фразы, добраться до того состояния, в котором письмо это выпало из конверта, надрезанного ножницами, на стол зава отделом писем — и было листком, скорее всего из тетрадки, в линейку или клеточку, исписанным фиолетовыми или черными чернилами, каким-то особым, своим почерком, и как-то особо, по-своему начиналось и кончалось, и была в нем живая корявость кривой, но зеленой ветки, и может быть — нечаянный отпечаток слегка выпачканного в чернилах пальца, и может быть — даже собственный, не истребленный почтовой дорогой запах… Это мешало читать, мешало ухватывать простой и явный смысл заметки, то есть то самое, ради чего усилиями редакционных работников полученное письмо и было преображено в рассчитанную на многие тысячи читателей заметку.