Ночь предопределений
Шрифт:
Так вот оно что, подумал Феликс, ворочаясь в кресле, которое вдруг показалось ему тесным. Вот оно что!..
— Но я хотел о другом рассказать, — оборвал смех Жаик. — Правда, не знаю, пригодится ли… Думал, приедешь, домой ко мне придешь, попьем чайку, побеседуем — тут кое-что тебе и покажу, обговорим все, как следует, обсудим… Ну ладно. Пускай это будет на первый случай моим подарком гостю, угощением, а дома я тебя все равно жду… — Выговаривая последние слова, он уже поднялся, уже открыл задребезжавшие тонким стеклом дверцы старого шкафа, достал снизу папку, и при этом в его голосе и движениях сквозило все нараставшее нетерпение, которое он безуспешно пытался скрыть. В папке лежали бумаги, выписки, на переплете была когда-то белая,
— Помнишь, прошлый раз ты говорил, что наткнулся на одно непонятное место в воспоминаниях друзей Чернышевского по каторге?.. Там было написано про Сераковского и какую-то дальнюю крепость… Гарнизон, где он службу отбывал… Будто бы оттуда был побег, потом солдат переловили и почти все погибли под шпицрутенами… Помнишь?..
Он-то помнил… Он это место знал, разумеется, наизусть, но Жаик — он-то как все запомнил?..
Однако Жаик, с привычной для него дотошностью, положил перед ним аккуратно, с ровными зубчиками по верху, вырванный из блокнота листок. На нем были выписаны те самые строки, о которых шла речь.
«Николай Гаврилович рассказывал нам довольно подробно о деятельности Сераковского в Оренбургских батальонах… Через несколько времени Сераковский получил от начальника дозволение — в воскресные дни читать евангелие солдатам… Чтение и беседы после чтения имели одним из своих последствий, что некоторые слушатели восчувствовали бремя жизни с незнакомою до того времени остротою, им невмоготу стало тянуть солдатскую лямку. И они бежали в Персию. Все бежавшие были пойманы. Их привели обратно, наказали шпицрутенами, некоторые из них под шпицрутенами умерли.»
С. Г. Стахевич. «Среди политических преступников. Н. Г. Чернышевский». В сб. «Н. Г. Чернышевский. 1928–1929 гг.»
Нашел-таки… — улыбнулся Феликс. Он, впрочем, не понимал, к чему перед ним оказалась эта выписка, но знал, что Жаик ничего не делает спроста.
— Ну и вот, — продолжал тот, потирая ладонь о ладонь, будто раскатывая глиняную колбаску, — в тот раз мы с тобой гадали, что это за гарнизон… Помнишь? А теперь смотри…
Он-таки совладал с собой, старина Жаик… В тот миг, которого он давно поджидал, — в этом Феликс не сомневался — он был спокоен, как тибетский лама. Он восседал в своем кресле с бесстрастным, отрешенным лицом, и жест, которым протянул он Феликсу второй, точно такой же листок, был царственно-величав и вместе с тем небрежен. Что это был за миг!.. Феликс, принимая листок, невольно задержал взгляд на Жаике.
— Читай, читай, — сказал Жаик и, отвернувшись, стал смотреть в окно.
Сверху на листочке значилось бисерно-мелким, но внятным почерком Жаика: «Из донесения командира Оренбургского корпуса — военному министру от 10 января 1850 года».
Дальше в расчерченной графами решетке стояли цифры, поясняемые пометкой: «с 1 января 1849 года»:
Ниже называлось укрепление, расположенное в прошлом на Кургантасе, то самое, развалины которого, присмотревшись, можно было разглядеть, не выходя из кабинета, в окно. И графы были заполнены таким образом:
29 26 13 788
Цифра «13», написанная крупнее остальных, вдобавок; была заключена в квадратик, очерченный красным карандашом.
Ну и Жаик!.. Несколько месяцев назад, роясь в многотомном сборнике документов «Туркестанский край», изданном в 1914 году, Феликс обнаружил эту табличку. Книга считалась редкой, Феликс листал ее, сидя в маленьком зале академического спецфонда. Как доискался до этой таблицы Жаик в своей-то глухомани?..
Он, конечно, не стал огорчать старика, и тот по-своему понял его удивление. И остался доволен произведенным эффектом. Он любил такие вот небольшие эффекты, старина Жаик…
И теперь сидел, скромно потупясь, в ожидании, что скажет Феликс.А Феликс молча смотрел то на цифру в красном, кровавом квадратике, то на блаженно зажмурившего глаза Жаика, то на карту, висевшую у того над головой, залитую ровной желтой краской, кое-где переходящей в уныло серый или ржаво-бурый тон, смотрел и думал: как и куда они бежали, эти тринадцать?.. Он уже задавал себе этот вопрос множество раз с тех пор, как обнаружил в одном из томов, пахнущих тленом, эту табличку. Ответ представлялся ему крайне важным, хотя он и сам не знал — почему…
— Что скажешь? — как бы очнулся Жаик и посмотрел на Феликса, склонив голову набок. — Это еще не совсем точно, и все-таки… Все-таки можно предположить, что и Чернышевский, и донесение имеют в виду один и тот же факт!..
Для себя Феликс давно это решил. В конце-концов, он собирался писать не биографию, не хронику… Был побег… Побеги! В тот именно год… Но бежали — куда и как?..
Перехватив его взгляд, Жаик крутнулся в своем одноногом кресле и теперь тоже смотрел на карту, Феликс видел его ухо, затылок, округлость выпуклой скулы… Он вслух повторил свой вопрос.
— В Персию, — произнес Жаик убежденно. И, оглаживая желтые пески ладонью, провел рукой прямую линию — вниз, к Ирану, по пути задев блекло-голубое пятно Кара-Бугаза. — Бот так они и бежали…
— Через пески? Не зная ни троп, ни колодцев?.. Разве не чистое безумие, Жаке, так бежать?..
Он увидел перед собой желтую, бурую пустыню, гребни веска, дымящиеся на ветру, обманное марево на горизонте — и затерянные в пространстве точки, под палящим с восхода до вечерней зари солнечным диском.
— Ну и что? — Жаик облизнул пересохшие губы. — Там ведь сказано: «Все тринадцать бежавших были пойманы»…
— Верно, сказано, — Феликс вернулся глазами к фразе, протянувшейся на пол-строки под таблицей. — Пойманы!.. Однако до того, решаясь на побег, они ведь звали, чем рискуют!.. Или смерть от безводья, или шприцрутены, арестантские роты… Значит, была у них впереди какая-то цель? Хотя бы — надежда? Но какая цель, какая надежда?.. Ведь смотрите, Жаке, — кругом голые пески, такыры, на сотни километров! Где уж там — Персия! Да и на что им она сдалась — Персия?..
Они заспорили. Жаик силился его понять, но явно чего-то не понимал, не ухватывал. Он сам исходил эту землю вдоль и поперек, добирался еще в юности до Красноводска и Небит-Дага, на этой земле жили его предки. Жили — поколение за поколением, на этой жестокой, горькой земле… И она не казалась ему ни жестокой, ни горькой. Он мягко, раскрытой ладонью поглаживал эту землю, водил по ней коротким пальцем — и как бы видел перед собой не бескрайние желтые пески, не такыры в изломах трещин, а выложенные камнем степные колодцы-кудуки, соединенные тропами, по которым ночевали аулы и шли, одолевая версту за верстой, цепочки караванов, видел русла пересохших рек, зараставшие весной зелеными травами и цветами, видел низины, где в капризных извилистых ложах кипели студеные ручьи под кронами раскидистых тутовых деревьев, и белые, как сахар, солонцы, сменявшиеся коричневатым травяным ковром… И слушая Феликса, он напоминал ему о древних законах этой земли, о помощи, выручке, нерушимом тамырстве, когда путник, в котором видели друга, скакал от аула к аулу, меняя по дороге лошадей…
Но Феликс, обдумав заранее любые варианты, не соглашался ни на один. Здесь все им было чужим — беглецам…
Чужим, незнакомым, враждебным — пески, небо, люди. И если они все-таки решились, бежали — то куда, как?..
Ему, кажется, удалось в конце концов растолковать это Жаику. И тот посмотрел на него с сожалением. Как бы издали, как бы сквозь неплотную, но все же мешающую глазам дымку, — вприщур. И помолчал, пожевал губами — они вдруг дрогнули, задергались. Потом он пожевал ими, как это делают старые казахи перед тем, как выплюнуть, вытолкнуть из-за щеки комочек насыбая.