Чтение онлайн

Они спускались той же, прикрытой выступом скалы ложбинкой, которой она поднималась на плато. Внизу, выйдя на открытую дорогу, Айгуль сняла новенькие белые босоножки на скользкой подошве — явно не для хождения по горам — и вытряхнула из обеих песок. Потом отерла рукой подошвы маленьких ног с розовыми пятками, застегнула ремешки. Поправила стриженые — до плеч — прямые, жестковатые волосы. Она продолжала улыбаться и шутить, но, идя рядом с ней по городской улице, Феликс ощущал происшедшую в Айгуль перемену: ее несло вперед, но она удерживалась, шагая размеренно, неторопливо, и голову вскидывала, держа высоко и при этом поглядывая искоса на него: мол, приходится, так надо… И как вы находите, мне это удается?..

Он знал уже, что Айгуль, помимо работы в музее, замещает директора Дома культуры — прежний

уволился, нового пока нет, — вот и оставили ее — временно, уговорили в райкоме комсомола.

— Ничего не поделаешь, приходится… — сказала она, вздыхая.

Они вышли на площадь, которую Феликс разглядывал с горы. Здесь во всю мочь вещал репродуктор на телеграфном столбе, в тени окружавших площадь построек уже расположились на корточках аксакалы, все как один — в черных пиджаках и фетровых шляпах, с любопытно-сонными глазками и белыми усами, которые они слегка поглаживали, завидев приближающуюся Айгуль. Она приветливо здоровалась, проходя мимо.

Под карагачом, широко раскинувшимся посреди забетонированной танцевальной площадки, на фанерном щите висело свежее объявление.

— Вечером у нас встреча с архитекторами, — сказала Айгуль, — Вы придете?..

— Не знаю — Феликс меньше всего думал сейчас о встречах с архитекторами или с кем-то еще… Рымкеш обещала не подселять никого из приезжающих к нему в двухкоечный номер, и ему хотелось не спеша разложить свои бумаги, подумать, собраться с мыслями, оставшись в одиночестве. Том самом, о котором так мечтал, на которое так надеялся, собираясь в эту поездку…

— Не знаю?.. То не есть ответ рыцаря, пан Феликс, когда его приглашает панна!

Это было сказано так, что он не выдержал, рассмеялся:

— Бардзо дзенкуем…

Они договорились, что днем он заглянет в музей, куда она тоже скоро придет, сегодня у нее много работы… В дверях Дома культуры Айгуль помахала ему на прощанье ладошкой, и оттянутая мощной пружиной дверь гулко захлопнулась, пропустив внутрь ее тоненькую фигурку.

Феликс постоял с минуту перед карагачом, не прячась в его плотной тени и с наслаждением вдыхая уже наливающийся зноем воздух. Он втекал в легкие, пронизывая жаром все тело, и оно мало-помалу начинало казаться утратившим привычную прочность, готовым растечься, раствориться в раскаленных лучах. В этом было заключено, как ни странно, какое-то особенное ощущение… нирваны, вечности… слияния с миром… трудно определить.

Расстегнув на груди рубашку, Феликс направился к выходившей на площадь крыльцом чайной, но задержался перед небольшой, написанной от руки афишкой:

ВЕЧЕР

ПСИХОЛОГИЧЕСКИХ

ОПЫТОВ

Пожелтевшая от солнца и пыли, афиша выглядела давнишней, хотя в уголке краской проставлено было завтрашнее число.

Айгуль старается… — Он усмехнулся. — Жизнь здесь забила ключом… «Психологические опыты…» Писали бы попросту: «Сеанс гипноза…» Впрочем, тут она ни при чем, так положено. И однако вдуматься только: Зигмунт Сераковский, Новопетровск, окраина пустыни, пани Аполлония, аксакалы под репродуктором… И тут же — «Вечер психологических опытов»…

Ему отчего-то вдруг сделалось весело.

Пересекая площадь, он почтительно обошел бурой масти корову с коротко спиленными рогами, мерно жевавшую газетный лист — должно быть, похищенный из ящика, стоящего возле продуктового магазина.

«Мой милый, смелее вверяйся ты року…» — снова вспомнилось ему.

ДЕЛО ШТАБА ВОЙСК ВИЛЕНСКОГО ВОЕННОГО ОКРУГА СУДНОГО ОТДЕЛЕНИЯ

О КАПИТАНЕ СЕРАКОВСКОМ

Начато 23 май 1863 г.

Кончено 10 июня 1863 г.

Штаб войск Виленского военного округа 25 мая 1863 г.

Виленскому коменданту

Предводитель мятежнической шайки, бывший офицер Генерального штаба, капитан Сераковский предается мною военному суду при Виленском Ордонанс-Гаузе по полевым уголовным законам. Суд учредить тотчас, как означенный офицер получит облегчение от ран и в состоянии будет отвечать на допросы. Военно-судное дело, по окончании, немедленно представить на мою конфирмацию.

Командующий войсками Генерал от инфантерии Муравьев.

На этот раз ему повезло — и чайная оказалась открытой,

и яичница — неизменная, на два желтка, с колбасой, — лежала в тарелочке, на краю металлической стойки, и буфетчица наполнила для него толстостенную кружку голубоватым, в крупных пузырях пены, шубатом… Он расположился за пустым столиком у окна, радуясь и не доверяя своему прямо-таки фантастическому везенью. Правда, яичница была холодной, а колбаса соленой, как сама соль. Только шубат, как всегда, оказался отличным, густым, кисловатым. Феликс прихлебывал его, сдувая пену к сизой от молочного налета стенке, и покорно жевал распадающуюся под ножом колбасу, и так же покорно, с каким-то даже доставлявшим ему наслаждение смирением, посматривал на грязные тарелки, составленные горкой на углу стола, и на лужицу с осевшими чаинками, разлитую по истертой клеенке.

Не спеша разрезая на ломтики неподатливую яичницу, он вспоминал, еще и теперь не без стыда, как впервые появился в этой убогой чайной несколько лет назад. Он очутился здесь после короткого, в какие-нибудь полчаса, перелета; после города, который вырос невдалеке отсюда на голом месте за десять-двенадцать лет и был юн, заносчив, горделив со своими прямыми, размашистыми проспектами, своими рационально, по схеме, спланированными микрорайонами, своими многоэтажными домами, развернутыми к морю и напоминающими фрегаты, идущие под крепким ветром… И вот, едва лишь оттуда, едва лишь из великолепной гостиницы с отменным видом из номера, включающим и поблескивающие на окраине атомные опреснители, снабжающие город водой; едва лишь из этой гостиницы, где и прохладные холлы, и грузинская чеканка по стенам, и в баре — коктейль с хрусталинами льда….

Он пригласил к своему столику — не к этому ли самому? — повариху в замурзанном переднике, девушку в пестренькой, сползавшей на плечи косынке, — ее обязанностью было заботься о чистоте и порядке в зале, пригласил и заведующего, верзилу с одутловатым лицом и бельмом на левом глазу. Он пригласил их — эдакий заезжий пижон! — и указал не то на такую вот лужицу посреди клеенки, не то на серую, перемешанную с хлебными крошками соль и уж, конечно же, на яичницу и запеченную в ней колбасу. В завершение он достал редакционное удостоверение — тогда он работал в журнале, — или писательский билет, будучи взбешен их невозмутимостью, спокойствием, их нежеланием хоть как-нибудь защищаться. Они стояли, перед ним, все трое, с каким-то детски-тупым, одновременно виноватым и непонимающим, тоскливым выражением на лицах. О чем он говорил им?.. О городе, откуда прилетел, о ракетном веке, об НТР… Да, кажется, даже об НТР…

Он ушел, чувствуя себя победителем, но где-то в душе испытывая непонятное смущение.

Правда, и тех трех-четырех дней, что здесь он тогда пробыл, оказалось достаточно, чтобы он кое-что начал понимать.

Он стал это «кое-что» понимать уже на следующее утро, когда плескался над жестяным тазом, дергая сосок гремучего умывальника. Рымкеш, тогда еще незнакомая ему хозяйка коммунальной гостиницы — так ее называли в городке коммунальной — с мягкой, как бы извиняющейся улыбкой на круглом лице попросила его экономней расходовать воду. Оказалось, ее привозят сюда в танкерах из-за моря Баку или Астрахани. И потом, когда он проходил по улице с редкими, за штакетной оградкой, карагачами в темной, сухой листве, он представлял себе эти танкеры, трюмы с заморской водой, из которой этим деревьям не достается ни капли… После своей победы ему отчего-то не хотелось заявляться в чайную. Но в магазинах в изобилии стоял коньяк разнообразных марок, деликатесные, не имевшие тут спроса консервы из тресковой печени и пачки с печеньем, напоминавшим хорошо заслащенную глину. К городку вела грунтовая дорога. Осенью и весной она раскисала, в зимние метели становилась опасной. Когда городок накрывали тяжелые морские туманы или пыльные бури, длящиеся по неделям, сюда не летали самолеты. Пекарня была маленькой, старой, женщины пекли хлеб в русских печах, на поду, или приспосабливались к обычной керосинке, хлеб в кастрюле получался высокий, пышный, по словам той же Рымкеш… Жители держали скот, у них было мясо, молоко, шубат, куры и утки. Для приезжих имелась единственная чайная — для редких и большей частью шальных, как он приезжих. Да и она чаще всего пустовала.