Ночь предопределений
Шрифт:
Что-то такое он говорил, в этом роде, и потом проводил домой — не до самого дома, она воспротивилась — это казалось ей, видно, нескромным, неловким. А на другой день, перед отъездом, она отыскала его и несмело попросила прислать портрет пари Аполлонии… Впоследствии он, шутя, так именовал ее в письмах.
Так началась эта странная — только для двоих — игра…
Айгуль сделала движение к лежавшей у него на колене пачке, отвела руку, словно борясь с собой, и, что-то преодолев, запустила в пачку розовые ноготки. А ногти у нее — как створки у мелких раковинок, привычно отметил Феликс.
— Кстати, — сказал он, — я раздобыл текст мемуаров Далевской.
— Тех самых?..
— Да. И там она, рассказывая о солдатчине Зигмунта, между прочим описывает Новопетровск. Представляете, пани Аполлония, на склоне
Он знал, что ей это будет приятно. И знал, что во всем мире нет человека, которому этот ничего не значащий фактик — ровно, ровно ничего не значащий! — будет приятен, кроме нее. Он вел переписку со специалистами-историками, виделся с ними, встречал тщеславное самодовольство людей, обладающих знанием, встречал бескорыстный, щедрый энтузиазм, но никто из них не сказал бы того, что, как он и ожидал, сказала — выдохнула Айгуль:
— Вы подумайте!.. — сказала она.
«Вы подумайте!..» — вот и все, что было ему нужно, «Вы подумайте!..» — только и всего.
Только и всего… Но было еще: вскинутые вверх удивленные брови, огромные, недоверчиво-восторженные зрачки, был голос, в котором проснулись, заворковали низкие грудные ноты:
— Быть того не может!..
Нет, подумал он, Айгуль — прелесть… «Быть того не может…»
Но ведь и в самом-то деле, стоило лишь вдуматься… Пани Далевская, принадлежавшая к знаменитому в Литве и Польше семейству… Сестра четырех братьев, из которых один погиб, следом за Зигмунтом, на виленской виселице, другого расстреляли версальцы, третий умер от полученной на каторге чахотки, четвертый отсидел по тюрьмам лет двадцать… Пани Далевская, по мужу Сераковская, старческой уже рукой выводит слова «Новопетровское укрепление», «солдатские казармы»… И вот они здесь, на Кургантасе… И у них за спиной — все, что осталось от тех укреплений, тех казарм… И — «быть того не может!» — вздыхает девушка, от которой, вполне возможно, какая-то ниточка тянется к юртам, стоявшим в те давние времена там, у изгиба дороги, ныне ведущей к судоремзаводу… Эта девушка в музее рассказывает экскурсантам о Зигмунте, будущем муже Далевской, а следовательно и о ней самой, и все потому, что ему, Феликсу, однажды попалась книжка с примечанием в несколько строк, набранных петитом, — ему, ничего в ту пору не слыхавшему ни о Далевской, ни о Сераковском… И теперь, при упоминании этих имен, они оба — он и эта смуглолицая от каспийского солнца девушка — чувствуют свою взаимную причастность, связанность с людьми, отстоящими от них на сотню лет, на тысячи километров, на невообразимое расстояние в пространстве, времени, судьбах, взглядах и пристрастиях, с людьми, давно истлевшими в далекой земле… И у нее расширяются зрачки, а голос вибрирует на низких нотах, и она выдыхает недоверчиво и восторженно: «Не может быть…»
— Как же не может, — сказал Феликс, предчувствуя эффект, который произведут его дальнейшие слова. — Может… В доказательство я привез фотокопию этого листа, отпечатал его с микрофильма…
Тонко вырезанные ноздри ее чуть приплюснутого носика вздрогнули — хищно, даже, пожалуй, плотоядно.
— Я привез его вам, этот снимок. Можете включить в свою экспозицию…
— О, пан Феликс!.. — Она порывисто сжала его руку.
Потом они поговорили еще немного, и он поделился с ней своими догадками по поводу главки о Новопетровске — скорее всего, Далевской были известны записки друга Зигмунта, Бронислава Залеского, изданные в Париже… Они коснулись еще некоторых материалов, привезенных им из Вильнюсского архива, — Айгуль сумеет переписать, он все захватил с собой. («О, пан Феликс!..») И — ни от чего, единственно — от присутствия этой девушки, от того, как она живо реагировала на его слова, он ощущал, как в нем укреплялась… Надежда?.. Пожалуй, слишком сильно сказано… И все-таки — да, надежда…
Он испытывал этот прилив уверенности, пока Айгуль, в какой-то миг перебив его и уже поглядывая на часики, на модном, из мелких суставчиков, браслете, — пока она не спросила, как его книга…
— Как ваша книга? Ваш роман? — спросила она, почувствовав, наверное, нечто подозрительное в том, что пока он ни разу не упомянул о своих делах.
И
все у него внутри осело, опало.Он ждал этого вопроса и оттягивал его. Но не перехитрил не обманул ее догадки…
Солнце уже палило вовсю, и внизу, в городке, из трубы котельной дым уже не валил клубами, а еле поднимался тающей струйкой. Он подумал, что чайную скоро закроют, если уже не закрыли, до обеда, и куда-то надо идти, искать консервы, печенье, банку томатного сока… Ему вновь захотелось оросить все и уехать. Сесть в самолет. Отрезать, забыть…
— Что вам сказать, Айгуль?.. Это слишком долгий разговор, да вам он и ни к чему.
Он хотел сказать это мягко, не обижая, а вышло грубо, резко, в голосе его что-то щелкнуло, как щелкает повернутый в замке ключ.
— Если вы так считаете… Что это мне рассказывать ни к чему… — Она явно обиделась.
Он это почувствовал по ее интонации, по затянувшейся паузе, которую как-то нечем вдруг стало заполнить. Между тем он ощущал, что она за ним наблюдает — уголком глаза, исподтишка, но зорко, внимательно. Несмотря на восторженность — редкое сочетанье — он знал, что ум у нее цепкий пристальный, даже холодноватый.
— Что-нибудь не получается?.. — Она переборола обиду.
— Да, — сказал он, не поворачивая головы, глядя куда-то в горячо блестевшую морскую даль. — Не получается.
— Почему же?
— Не знаю. Не получается — и все. А если что-то и начинает получаться, так совсем не то. Понимаете, Айгуль, не то. Хоть ты тресни.
Снова пауза.
Он не поворачивал головы, боясь встретиться с ее взглядом.
— А все-таки… Ведь на все есть своя причина…
О рассудительная, рассудительная Айгуль!.. Между прочим, — подумал он, — ей двадцать два. Столько же, сколько было в ту пору Зигмунту. Может быть, ей понятней его тогдашнее состояние?..
— У вас больные глаза, — произнесла она тихо. Сказала, как погладила. Как будто провела рукой по голове, затылку, — так, жалеючи, гладят маленьких.
Все правильно, подумал он, внутренне усмехаясь, и стиснул зубы до ломоты в скулах.
— Скажите, Айгуль, вы читаете газеты?
Она перечислила — начиная с местной районной, — все газеты, которые читала, просматривала… Жаик, понятно, не скупился на подписку.
— А что?..
— Нет, нет, просто так… Потом. — Он постарался оборвать возникшую, наверное, у нее в голове цепочку догадок. Он подумал внезапно, что здесь, именно здесь, все это выглядело бы вдвойне смешно, нелепо, а главное — жалко… Здесь. В этом заснувшем, изморенном зноем городке, отодвинутом — быть может, к счастью — от множества забот и треволнений…
И особенно жалко выглядело бы это в глазах Айгуль, адаевки, — племени, где исстари мужчина, пока жив, обязан был оставаться мужчиной, а значит — сильным…
«Ружье заряжает джигит, а дева… А дева ему говорит», — подумал он, — «А дева ему говорит; мой милый, смелее вверяйся ты року, будь верен пророку…» Вот что ему говорит дева. Это у них в характере…
— Потом, — сказал он. — Мы обо всем поговорим, все обсудим, у нас впереди куча времени… Но вы правы, я болен и приехал сюда — за исцелением.
Теперь он смотрел на нее прямо — и улыбался, несколько натужно, а все-таки улыбался. И Айгуль — несколько, впрочем, недоверчиво, вприщурку, — улыбнулась ему в ответ.
— И правильно, что приехали… Давно бы… Да! — вспомнила она, просияв (для того, чтобы переменить разговор, или в самом деле вспомнила?.. Только уж как-то слишком, слишком к месту…) — у меня тоже кое-какие новости…
— Важные?..
— Как сказать… По-моему, очень! — Она плутовски рассмеялась. — И кое-что припасено для вас!
— Для меня?..
— Для вас!.. Но это тоже не сейчас… Это чтобы вы поскорее пришли в музей! Очень важные новости, а одна — вы будете плясать!
— Вряд ли, — сказал он, — я старый, я больной, вы сами говорите… Какие там пляски!
— Я так не говорила! — она погрозила пальцем. — И потом, наши девушки ценят не безбородых юнцов, а мудрых, всезнающих, вошедших в возраст мужества и силы…
— Сколько лести, пани Айгуль… Як це возможно…
Они уже спускались вниз, Айгуль спешила. Ее босоножки на каблучках скользили по камням, Феликс взял ее за руку. Ладонь у нее была узкой и прохладной, ее приятно было держать в горячей, покрытой испариной руке.