Невеста Перуна
Шрифт:
– Ты разве не знаешь, доченька, какие дела у нас тут творятся? Князь Вадим после того, как ты пропала, сыскать тебя велел. А тех, кто знает, где ты, но молчит, и вовсе грозил со свету сжить. Вот люди его и решили, что моя сестра, а твоя кормилица непременно должна знать, где сыскивать нужно. Красаву схватили, отвели на княжий двор, и с тех пор её никто не видел.
Женщину передёрнуло от вспоминаний, как княжьи слуги тащили по улицам её сестру - простоволосую, в порванной одежде... И за что только такой позор под старость лет? Мужа её схоронили несколькими днями позже - пытаясь защитить жену, он грудью напоролся на меч одного из прихвостней Вадима.
– Вот как?
– сразу помрачнела боярышня.
–
– Может, и не позабыли, - подал голос Кашица.
– Да что проку? Кто-то говорит, что свой, здешний князь лучше пришлого и Рюрику давно уж надо было показать путь. Иным же просто боязно. Есть и такие, кому всё равно, кому служить - Вадиму или Рюрику, одного племени побеги.
Доброгнева хотела что-то возразить, но Милава опередила её:
– Полно вам разговоры вести. Ты, доченька, должно быть, устала. Да и голодна, поди, с дороги. Мы вот тоже за стол ещё не садились.
– И то правда, - подхватил хозяин дома.
– Давай, хозяйка, что есть в печи - на стол мечи. А ты, Доброгнева, садись, отведай, что нам Род послал. Только не обессудь, еда у нас нынче скудная.
Ужин прошёл в полном молчании. Боярышня, нахмурив брови, размышляла о чём-то своём, а хозяева не хотели прерывать её дум. Наконец всё было съедено, со стола убрано, светец погашен, хозяева и гостья легли спать. Люди, имеющие чистую душу и светлые помыслы, быстро засыпают. Вот и Доброгневу с Милавой сморил глубокий, спокойный сон. Лишь Кашица ворочался с боку на бок, тёмные мысли одолевали его, сердце затопили страх, смешанный с жадностью. Разыскивая свою сестру, Вадим обещал всякому, кто скажет, где она, щедрую награду. Тому же, кто скрывает Доброгневу, грозил неисчислимыми бедами и карами. В том, что новый князь слов на ветер не бросает, убедиться уже сумели многие. Особенно это касалась наказаний. Вадима в Новгороде боялись. Однако совесть нашептывала, что совсем уж последнее дело - нарушать святые законы гостеприимства. «Но что может сделать родной, единственной сестре старший брат?
– лезли в голову паскудные мыслишки.
– Ну, оттреплет за ушко неразумницу, ну погрозит, побушует, зато после ещё крепче к груди прижмёт. Да и награда, опять же, сейчас не лишней будет. А вот если прознает кто, что девка у меня эту ночь ночевала, туго придётся. Эх, зачем я только жену послушал, пустил боярышню на свою беду в дом!»
Долго ещё внушённые с детства правила, а также взбунтовавшаяся совесть и страх перед немилостью светлых богов не давали сотворить чёрное дело - нарушить закон гостеприимства. Но страх перед земным князем и щедрые посулы всё-таки перевесили. Осторожно, стараясь не разбудить жену, Кашица поднялся с лавки и начал одеваться.
– Куда это ты собрался?
– услышал он вдруг тихий шёпот Милавы.
– Молчи, глупая баба, - огрызнулся Кашица.
– Говорил я, не нужно пускать её в дом. Сердцем чувствовал, не добрый это гость, накликает он на нас беду.
– Видать, ты совсем совесть потерял. Как можно предать гостя, попросившего у тебя крова, того, с которым ты недавно хлеб преломлял? Не важно, кого боги привели к нам в дом, мы должны приютить и оберечь его.
– Да что он ей сделает, родной-то сестре? Не убьёт ведь, поди.
– Кто ж его теперь знает. Не пир ведь пировать зовёт!
– А мне всё едино. Это их, родственное дело, вот пусть сами и разбираются, - отрезал Кашица, схватил тулуп, стиснул потной от страха дланью оберег и выскочил за дверь.
Дождавшись, когда стихнут мужнины шаги, Милава поднялась и подошла к лавке, на которой почивала Доброгнева.
Девушка мирно спала, закинув обе руки за голову. Такая юная, красивая и беззащитная. Вновь вспомнилось, как, точно татя последнего, тащили по улицам Красаву. Долго, в муках, верно, умирала она. А за что? Лишь за то, что вот эта девушка любила её, точно мать родную. Нет, у Милавы не было и тени сомнения, как должно поступить. Решительно протянув руку, она тронула боярышню за плечо. Верная воинской привычке, та тотчас же открыла глаза.– Доченька, бежать тебе надобно, - прошептала Милава.
– Это ещё зачем?
– Мужу моему, Кашице, чёрная Морена ум совсем затуманила. Он сейчас за гриднями князя Вадима побежал, хочет тебя брату с рук на руки передать. Они скоро будут здесь, за тобой придут.
– Эх, Милава!
– сладко потянувшись, промолвила Доброгнева.
– Зря ты беспокоишься. Я ведь затем и пришла, чтобы с братом свидеться, потолковать, вразумить, если понадобиться. Похоже, что я единственная, кого он ещё может услышать.
Милава с сожалением покачала головой.
– Ты ведь не знаешь, Гневушка, что у нас здесь происходит. Вадим уже не тот зрелый, справедливый муж, которого мы все знали когда-то. Он злобен, жесток, безжалостен, жаден до крови человеческой, точно упырь. Половину честных новгородцев он вырезал или в подвалах сгноил, остальные рта супротив него раскрыть боятся. Тех, кто прилюдно хулил князя, после находили растерзанными в клочья или не находили вовсе. Как и тех, кто делал это тайно, впрочем. Сила нечистая да злобные оборотни порядок в городе ему блюсти помогают. Да и другие помощнички его, те, что из людей, не лучше. Потому и Кашица предать тебя решился, что всё одно пропадать - либо от гнева богов, либо от «милости» княжьей. Вот только боги далеко, а князь - вот он, от него не спрячешься.
– Что ж, я об этом догадывалась. Чего ещё можно ожидать, если в полюбовницах у моего брата сама Морена ходит.
– Так это правда?
– вскричала женщина.
– Я слышала, люди шептались о том, но думала - врут. Как же он дошёл до того?
– А вот так. Теперь ты понимаешь, что мне обязательно нужно попасть в княжьи палаты? Тем или иным способом - значения не имеет. Быть может, так даже быстрее будет. И если в душе его сохранилось ещё хоть что-то человеческое, я найду слова, дабы заставить его раскаяться и всё исправить.
– Но всё же лучше самой прийти, чем тебя насильно притащат, будто холопку какую, - возразила Милава.
– Лучше стоять пред княжьим троном не со связанными руками, точно пленница, а свободной и говорить как равная с равным. И потом, если всё так, как ты сказала, неужто Морена, заполучив тебя, позволит вам увидеться? Скорее всего, Вадим даже не узнает, что ты здесь. Послушай лучше, что я тебе посоветую. Князь по старому обычаю принимает на вечевой площади жалобщиков, судит спорщиков. Вот ты с утра туда и ступай. А сейчас тебе уходить надобно, схорониться где-нибудь. Я уж тут сама придумаю, что страже сказать.
Боярышня задумалась.
– Пожалуй, ты права, тётушка. Ну что ж, благодарю за кров, за пищу... и за науку.
Девушка быстро оделась и направилась к двери. Здесь она обернулась и ободряюще улыбнулась хозяйке дома:
– До свиданья. Может, когда-нибудь ещё увидимся.
Едва Доброгнева вышла на крыльцо, как тяжёлая палица опустилась ей на голову. Словно подрубленная берёзка рухнула она лицом в снег.
Очнулась девушка нескоро. Голова нещадно болела, руки цепями были прикованы к бревенчатой стене, невдалеке на столе стоял светильник, а за столом на невысокой скамье сидел... Вадим! Выглядел он так, будто совсем недавно перенёс тяжёлую болезнь - осунувшийся и почерневший, волосы давно не мыты, борода не чесана, лишь глаза лихорадочно блестят на исхудавшем лице.