На краю ночи
Шрифт:
«Интересно, — подумал он, — получится ли у него в результате что-то вроде старушки G38?»
Внезапно ветер стих — без какого-либо обратного порыва. Весь избыток воздуха ушёл на завершение корабля, теперь представшего перед ними. Длиной около шестидесяти футов, он имел привычную сигарообразную форму, но с усеченными концами. Цвет — тускло-мерцающий фиолетово-черный, если не считать огромной линзы на каждом конце, из отполированного темно-синего материала, который, возможно, изнутри был прозрачным.
И снова невысказанный вопрос Грирсона получил мысленный ответ:
— Вы сможете видеть сквозь линзы, но сделать их бесцветными было выше моих сил. Вы сами — и всё, что внутри корабля, —
Никто не произнёс ни слова. «Возможно, — подумал Грирсон, — он ведёт отдельные, самостоятельные беседы с каждым из нас, отвечая на личные вопросы».
— Ещё один вопрос, — сказал он уже вслух. — Каков будет эффект этого мысленного луча?
Человек ответил тоже вслух:
— Если он окажется достаточно мощным, он уничтожит вражеский разум. Полагаю, это приведёт к тому, что сама планета окажется в деформированном состоянии — и в итоге распадётся. Время покажет.
Билл нерешительно двинулся к кораблю. Его трясло от нетерпения; Грирсон уловил часть тех слов, что он бормотал себе под нос:
— … вот мой братан из ВВС обзавидуется, если я буду болтаться среди звёзд в этой…
— Полагаю, — произнёс Грирсон, вопросительно глядя на Лору, — нам ничто не мешает отправиться прямо сейчас.
Она улыбнулась.
— Я рада, что вы согласились.
— О, думаю, в каком-то смысле я всегда был готов к подобному.
Он полуобернулся к тому месту, где молча сидел Человек, и в его сознании возникла мысль: «Я буду поддерживать с вами связь. Я не могу предсказать, что станет предпринимать Разум в свою защиту. Но когда вы приблизитесь к нему, вы окажетесь в опасности, а я не смогу полностью вас защитить, ибо до тех пор, пока мой луч не сфокусирован, инициатива будет на стороне врага. Могу лишь сказать одно: будут предприняты попытки изменить курс корабля — заставить вас отклониться от того маршрута, что сейчас задан на пульте управления.»
Больше не было сказано ни слова. Прощания не последовало, но у воздушного шлюза все трое на миг остановились, обернувшись назад. Тело старика обмякло, стало похоже на брошенную куклу — казалось, жизнь покинула его. С внезапной тоской по чему-то родному и знакомому Грирсон повернулся к Лоре и нашел утешение в ее жизненной силе.
— Вы выглядите куда более… по-человечески, с вашими растрепанными волосами, — сказал он и сам удивился своей реплике.
Их взгляды встретились — но Билл, горящий желанием поскорее отправиться в путь, шагнул между ними и вошёл в шлюз.
— Эй, юноша, — окликнул его Грирсон. — Дай-ка я пойду первым и осмотрюсь. Не хотелось бы, чтобы мы случайно стартовали раньше времени.
Все еще ощущая на себе спокойный взгляд Лоры, он шагнул внутрь, и через мгновение она последовала за ним.
Внутреннее устройство корабля оказалось до смешного простым. В передней части располагалась рубка управления; приборы едва ли сложнее, чем в обычном самолёте. Перед панелью управления стояли три кресла разного размера, обращённые к огромному синему окну — передней линзе. В центральной части корабля находилась просторная жилая зона, обстановка которой представляла собой причудливую смесь стилей. С первого взгляда Грирсон заметил несколько предметов мебели из очень любимой им финской березы; миниатюрное пианино; холодильник; и огромный, отполированный до зеркального блеска шкаф из орехового дерева. В кормовой части размещалась двигательная установка — небольшой, невзрачный на вид мотор, полностью закрытый кожухом. Грирсон едва успел
мысленно задать вопрос об этом устройстве — и тут же получил отрицательный ответ:— Нет. Знание об этом механизме не только бесполезно для вас, но и может изменить ваше будущее — моё прошлое.
Эта мысль вывела на поверхность то, что Грирсон давно пытался уловить. По возвращении, какое влияние окажет на нас знание о будущем, если мы вообще сможем вернуться в свою эпоху? «Полагаю, — размышлял он, — ответ заключается в том, что всё это настолько отдалённо и не будет иметь ни малейшего значения. Только если бы он рассказал нам, как создавать атомные двигатели, или кто выиграет войну, или что-то в этом роде, это могло бы действительно изменить ситуацию — возможно ли запустить цепочку событий, повлияющих на наше собственное прошлое?» Он ощутил странное нежелание задавать этот вопрос Человеку, и тот не дал никакого ответа.
Всё ещё погружённый в раздумья, Грирсон вернулся в жилую зону, где Билл восторженно исследовал холодильник.
— Ух ты! — воскликнул он. — Тут всё, чего в Лондоне днём с огнём не сыщешь! Масло, яйца, апельсины… чёрт возьми, ананас! Никогда в жизни не пробовал!
Он жалобно посмотрел на Грирсона, улыбнувшегося в ответ.
— Налетай, парень, — сказал он. — Не жди меня, я собираюсь взлетать… если смогу.
Лора последовала за ним в рубку управления.
— Знаете, — сказала она, — я, пожалуй, могу сказать о вас то, что вы недавно говорили обо мне. Вы сами внезапно стали более человечным. Что случилось?
Грирсон замялся.
— Ну и время вы выбрали для такого сложного вопроса, — ответил он. — Подождите минутку, я собираюсь отправиться в путь.
Как и говорил Человек, маршрут уже был задан на панели управления. Оставалось лишь нажать одну кнопку, чтобы запустить двигатель. Грирсон иронично улыбнулся, вспомнив сложную и тесную рубку управления на G38.
Корабль («интересно, есть ли у него название; интересно, существует ли он на самом деле,» — подумал он) плавно поднялся в воздух. Пейзаж стремительно уходил вниз без малейшего толчка или каких-либо ощущений перегрузки, ожидаемых им. Сквозь огромный синий иллюминатор он видел солнце, потускневшее до странного дымчато-серого оттенка. В хрустальных иллюминаторах по бокам и внизу виднелась уменьшающаяся чаша кудрявых облаков, в центре которой возвышалась колонна, опоясанная спиралью. Лишь почти незаметная точка на крошечной верхней поверхности колонны отмечала то место, где, возможно, все еще сидел Человек.
Дверь из жилой зоны скользнула в сторону, и в рубку ворвался Билл — в каждой руке по банану.
— Черт! Гляньте-ка! — закричал он. — Не видел таких с тех пор, как был совсем мелким! И забыл, какого они цвета, ей-богу! — Его внимание привлек вид внизу, и он уставился на него, заметно побледнев. — И не почувствовал, как тронулись, — наконец выдавил он. — Ну вот мы и летим, как сказала уховертка.
— Жаль, что мы не можем увидеть больше Земли… мира будущего, — сказала Лора. — То немногое, что мы видели, было так прекрасно…
Не успела она договорить, как жемчужно-серые гряды облаков начали клубиться и смешиваться, разрываться и свиваться в воронки, все быстрее и быстрее… и вдруг исчезли, открыв взору всю Землю, лежащую в солнечном свете под ними.
Для Грирсона это стало одним из самых ярких моментов в его жизни. В нем всегда жило то, что условно называют «художественным восприятием», и невыразимая, непередаваемая словами красота этого внезапного зрелища была тем, что впоследствии будет преследовать его в снах и заставит с упорством, с помощью кисти и холста, пытаться воссоздать хотя бы частицу его волшебства.