Чтение онлайн

— Человек и всё, что он олицетворяет, в опасности, — произнёс он. — И я спас вас от угрожавших вам опасностей, перенеся сквозь века, чтобы вы помогли ему.

— Но почему из всех разумов, что были в вашем распоряжении, вы выбрали нас, троих сущих младенцев, по сравнению с вами? — спросила Лора.

— Потому что вы из последней эпохи борьбы. После вашей эпохи развитие человечества стало упорядоченным. Не стало кризисов, которые нужно было бы преодолевать. Дух человеческий рос, не зная препятствий, пока, столкнувшись с величайшим кризисом, он — то есть я — не смог преодолеть его в одиночку. Поэтому я извлек из прошлого, из последнего Века Кризисов, те умы, что наиболее подходят для этой задачи.

— И вы не нашли никого получше меня, дяденька? —

сказал Билл. — Эти двое — ладно, с ними все ясно, с одного взгляда видно, что вы отобрали стоящих, но я-то… — Он с сомнением посмотрел на себя.

Лора подошла и взяла его за руку.

— И вы думаете, — вмешался Грирсон, — что мы способны на что-то, что не под силу вам со всей вашей мощью?

— Я в это верю. Есть многое, чего я не могу. Физически я не могу покинуть эту сферу. Мои мысли не могут действовать на расстоянии без материального посредника. Посланные в космос материальные фрагменты я не могу контролировать мысленно даже в пределах Солнечной системы. Но я должен рассказать вам об опасностях — и о вашей задаче.

— Во Вселенной всегда существовали два типа разума, взаимно враждебные, с принципиально непримиримыми идеологиями. В вашу эпоху разумы большинства рас несли в себе импульсы обоих типов, и в любой период истории такой расы один тип считался «добром», а второй — «злом». Но по мере развития различных рас рано или поздно один из типов неизменно одерживал полную победу. В эпоху, заметно более раннюю, чем окончательная победа того, что вы назвали бы «добром» в человечестве, в конце вашего Века Кризисов, одна раса в далекой галактике свернула в противоположном направлении и стала, с нашей точки зрения, абсолютным злом. Со временем эта раса достигла расцвета — захватывала и покоряла соседей, распространяла свою черную культуру по всей своей галактике. Тем временем Человек, единственная разумная жизнь, выжившая в нашей галактике, сделал окончательный выбор и в конечном счете достиг ментального единства, породив меня.

Он умолк и устремил задумчивый взгляд на стеклянный пол. И тут в его глубине возник калейдоскоп образов — невообразимо сложное и прекрасное воплощение потока мыслей, мириады сцен из богатого прошлого… или будущего… человечества.

Человек продолжил медленно говорить. Порой, словно забывая о слушателях, он переставал звучать вслух — и его голос превращался лишь в безмолвную, властную мысль в их сознании; затем вновь обретал ощутимую реальность звука.

— Но к тому времени иная раса уже давно достигла ментального единства в своём мире. Она превратилась в Чёрный Разум колоссальной мощи, и повсюду в её галактике, куда только простиралась её отвратительная империя, возникали островки Чёрного Разума. Она продолжала расти и, опираясь на разветвлённую сеть своих сателлитов, исследовала такие вещи, как проекция разума на расстояние в неодушевлённую материю, — словно отпочковываясь в другие системы. В итоге вся та галактика превратилась в чудовищную колонию злых разумов…

Он снова прервался на мгновение

— Тогда она обнаружила меня.

Плато поблёкло, став тускло-серым, лишившись прежнего сияния. Человек теперь казался невероятно старым и уставшим. Билл и Лора, неподвижно стоявшие перед ним, были белы как смерть, и Грирсон почувствовал, как по мере того, как молчание затягивалось, на его сердце ложится почти невыносимый груз отчаяния. «Если всё это правда, — спрашивал он себя, — если над будущим Человечества нависла эта чудовищная угроза, что мы можем сделать, чтобы её предотвратить?»

Когда Человек снова заговорил, его голос зазвучал тихо, почти отрешенно:

— Конечно, с точки зрения Чёрного Разума моё существование столь же невыносимо, а мои взгляды столь же чужды, как и его собственные — с моей точки зрения. И, естественно, обладая превосходными материальными ресурсами, он решил без промедления меня уничтожить. Не так давно он спроецировал фрагмент своего разума на самую дальнюю планету этой системы — на чёрную планету Плутон.

Возможно, если бы я действовал мгновенно, я смог бы уничтожить его в тот самый момент. Но я утратил способность к стремительным действиям.

— Этот фрагмент сильно разросся. Плутон теперь — настоящий ментальный узел, пока еще незначительный сам по себе, но находящийся в постоянной связи с центральным разумом и потому растущий очень быстро. Вскоре он станет достаточно могущественным, чтобы сразиться со мной на равных, хотя и не станет этого делать. Он будет ждать и расти, пока не дорастёт до такого состояния, что сможет уничтожить меня, а я не смогу оказать ему никакого сопротивления, ибо время для него не имеет значения, и он знает о моей относительной беспомощности. У меня нет столь обширного галактического резерва ментальных сил, как у него; нет и его опыта управления материей и разумом на расстоянии, даже при отсутствии враждебного разума.

Наступила тишина. Теперь всё словно окутала серая тень: облака внизу превратились в мрачную тёмную чашу, плато стало тусклым и безжизненным.

— Когда начнём, дяденька? — спросил Билл.

Старик улыбнулся — и к пейзажу вновь вернулись жизнь и краски. Грирсон отпустил руку Лоры, которую он почти бессознательно держал. Слегка улыбнувшись, она распрямила пальцы и прошептала:

— Как, должно быть, измяты переборки в вашей подводной лодке!

— Я хочу, чтобы вы, — сказал Человек, — отправились на корабле к окраине системы. Вы будете en rapport [2] со мной, и когда корабль займёт нужную позицию над Плутоном, я направлю мысленный луч. Гигантские линзы в его носовой и хвостовой частях будут действовать как конденсатор — некоторые из новых тяжёлых элементов способны фокусировать мысль.

Мысль о корабле пробудила в Грирсоне интерес. Он прервал Человека:

— Но, сэр, где нам найти такой корабль?

— А, — сказал старик. — Надо его выдумать.

На мгновение он погрузился в раздумья. Затем его внимание сосредоточилось на точке у края плато. Взгляд стал пристальнее, глаза заблестели.

«Как странно, — мелькнуло в голове у Грирсона, — что всего лишь симулякр человека, существо, созданное для нашего удобства, воспроизводит все обычные физические атрибуты концентрации. Микрокосм концентрации всего необъятного разума Земли.» Мысль ошеломляла.

Лёгкий ветерок потянул в ту сторону, куда смотрел Человек. Он крепчал с каждой секундой, становясь всё яростнее — и вместе с тем теплее. Волосы Лоры вдруг взметнулись, превратившись в бурный чёрный поток; она нетерпеливо отбросила их с лица, развернувшись навстречу шквалу. Напряжённая красота её фигуры, противостоящей стихии, пронзила Грирсона острой, смешанной — умственной и телесной — болью.

Билл прокричал, стараясь пересилить рёв ветра:

— …со всех сторон туда сифонит…

И действительно, Грирсон увидел, что даже облака далеко внизу пришли в движение, устремляясь к ним со всех направлений — и чем ближе, тем стремительнее. И вдруг в его сознании прозвучал голос Человека:

— Чтобы создать даже небольшое количество конденсированного элемента, требуется много воздуха. Я не могу сотворить нечто из ничего.

Билл, разинув рот, теперь смотрел на ключевую точку с напряжённостью, едва уступавшей самому Человеку. Там, куда был устремлён его пристальный взгляд, начало проявляться некое очертание. Сначала призрачное, словно изображение в мутном стекле, оно, однако, не дрожало в яростном вихре ветра, сходившегося к нему. Постепенно форма уплотнялась и темнела. Детали, на миг проступившие внутри, исчезли, когда стенки стали непрозрачными. Всё это время Грирсон ощущал деликатное, исследующее прикосновение в своём сознании — будто Человек, импровизируя, наполнял корабль подобающей оснасткой.