Моя придуманная страна
Шрифт:
Те семейные собрания были не только поводом, чтобы поесть и попить до обжорства, но и чтобы подраться на совесть. При втором стакане писко сауэр уже на весь квартал слышались крики и оскорбления среди моих родственников. После чего каждый уходил к себе, клянясь больше не общаться, но в следующее воскресенье никто не осмеливался пропустить очередную встречу, мой дед этого бы не простил. Понимаю, что данный пагубный обычай сохранился в Чили, несмотря на то, что в другом плане многое сильно изменилось. Эти обязательные сборища меня пугали всегда, но оказалось, что теперь, в своём зрелом возрасте, я сама ими занимаюсь в Калифорнии. Мои идеальные выходные — это полный дом людей, готовить еду на ораву и под конец дня шумно общаться.
Стычки родственников не разглашались. Личная жизнь — роскошь людей из состоятельных классов, потому что бoльшая часть чилийцев её лишена. Семьи класса ниже среднего живут скученно, во многих домах несколько человек спят в одной и той же кровати. В случае если в доме более одной комнаты, разделяющие перегородки настолько тонкие,
Каждая семья рассчитывает на какую-то халяву, но наш девиз ещё тот — сплотиться вокруг паршивой овцы и избежать скандала. С колыбели нас, чилийцев, учат, что «грязное бельё стирают дома» и не принято говорить о родственниках-алкоголиках, о тех, кто в долгах, тех, кто бьёт жену или сидит в тюрьме. Всё скрывается: от тёти-клептоманки до двоюродного брата, который соблазняет старых дев, чтобы выманить у них нищенские накопления. Особенно молчат о тех, кто поёт в кабаре одетыми под Лайзу Миннелли, потому что в Чили любой выпендрёж в вопросах сексуальных предпочтений непростителен. Общественное обсуждение последствий СПИДа стоит драки, потому что никто не желает признавать причины. Также не узаконивают аборт, самую серьёзную проблему в сфере здоровья страны, надеясь на то, что если не касаться какой-то темы, она исчезнет сама собой.
У мамы есть кассета со списком пикантных анекдотов и семейных скандалов, но она не даёт мне её слушать — боится, что я раскрою содержание плёнки. Она мне обещала, что по своей смерти, когда ей определённо не будет грозить апокалиптический стыд за своих родителей, я унаследую запись. Я росла, окружённая секретами, загадками, шепотками, запретами, делами, о которых не следовало упоминать вообще. У меня благодарный долг перед спрятанными в шкафу бесчисленными скелетами, потому что они взрастили во мне литературные зачатки. В каждой написанной истории я раскрываю какой-то один.
В моей семье не распространялись слухи — в этом мы несколько отличались от заурядного «человека чилийского», потому что национальный спорт нашей страны — перемывать косточки только что вышедшему из комнаты человеку. Этим мы отличаемся и от наших кумиров, англичан, кто, как правило, не озвучивает личных комментариев. (Я знакома с одним бывшим солдатом британской армии, женатым мужчиной, отцом четверых детей и дедом нескольких внуков, который решился на операцию по смене пола. С ночи до утра он появлялся одетым как сеньора, и абсолютно никто в его деревне английской глубинки, где он прожил сорок лет, не заметил ничего такого). Среди нас даже есть специальное слово, когда плохо говорят о ближнем: «оголять», чья этимология явно восходит к понятию «свежевать цыплят» или прошерстить отсутствующего. У нас это настолько прижилось, что никто не уходит первым, поэтому прощание в дверях затягивается навечно. В нашей семье, напротив, внедрённая дедом норма не судачить плохо о других достигла той крайности, что он никогда не говорил маме причины, по которым возражал против её брака с человеком, со временем всё же ставшим моим отцом. (((Она отказывалась повторять слухи о своём поведении и характере, поскольку им не было доказательств. Не желая оболгать имя жениха, мама рискнула будущим дочери. В итоге, ничего не зная, она вышла замуж за человека, совершенно не заслужившего такую женщину. С годами я вытравила из себя эту семейную черту и не брезгую ни сплетнями, ни разговорами о людях за их спиной, к тому же в своих книгах я раскрываю чужие секреты. Вот отчего половина родственников со мной не разговаривает.
Если семья с вами не общается — это нормальное явление. На великого писателя Хосе Доносо так давила семья, что он вынуждено исключил из своих мемуаров главу о необыкновенной прабабушке, которая, овдовев, открыла подпольный игорный дом, и им управляли привлекательные девушки. По слухам запятнанная фамилия помешала её сыну стать президентом, и столетия спустя его потомки это тщательно скрывают. Жаль, что она не была моей прабабушкой. Будь она моей родственницей, я непременно и с оправданной гордостью воспользовалась бы этой историей. Сколько манящих и захватывающих романов можно написать с такой прабабушкой!)))
О пороках и добродетелях
(((Многие мужчины в моей семье изучали право, хотя, насколько я помню, ни у кого нет диплома юриста. Чилийцы обожают законы, и чем они заковыристее, тем лучше. Нас, пожалуй, больше всего увлекают бумажная волокита и хождение по инстанциям. Если что-то делается просто, мы сразу же считаем это незаконным. (Например, я всегда сомневалась в том, что наш с Вилли брак действителен, поскольку не прошло и пяти минут как мы его заключили, оба расписавшись в книге. В Чили на эту бюрократическую волокиту ушло бы несколько недель.) Чилиец — человек закона, в стране нет лучшего бизнеса, чем нотариальная контора: мы хотим, чтобы всё имелось на бумаге, с печатями и в нескольких экземплярах. Мы люди закона настолько, что генерал Пиночет хотел войти в историю не узурпатором власти, а законным президентом, и ради этого он был вынужден менять конституцию. По иронии, каких много в истории нашей
страны, созданные президентом законы, призванные увековечить его на посту, поймали в ловушку самого президента. Согласно написанной им конституции, пост предстояло занимать ещё восемь лет — хотя он уже несколько лет был у власти — до 1988 года, когда придёт пора голосования, на котором решится: работает ли президент дальше либо устроят очередные выборы. Он проиграл плебисцит, в следующем году выборы прошли не в его пользу, отчего он вынуждено передал президентские регалии своему оппоненту, кандидату от демократов. Иностранцам трудно объяснить, как именно закончилась диктатура, безоговорочно поддерживаемая Вооружёнными силами, правыми и большинством населения. Политические партии упразднили, Конгресс распустили, пресса подверглась цензуре. Как не раз утверждал генерал, «в стране и лист не сдвинется без его на то разрешения».И как бы тогда демократическое голосование одержало вверх? Такое возможно разве что в Чили. Более того, в законе есть лазейка, через которую сейчас пытаются его судить вместе с военными, обвиняемыми в нарушении прав человека, несмотря на то что на стороне президента сам Верховный Суд, и широкий закон по амнистии годами защищает членов Правительства за все их незаконные действия. Оказывается, задержали сотни людей, убивать которых военные отказываются. Поскольку они не явились, то считаются похищенными. В подобных случаях не предусмотрен состав преступления, отчего даже амнистия не прикрывает военных.
Какими бы абсурдными ни были установки, любовь к ним выказывают лучшие представители раздутого бюрократического аппарата нашей многострадальной родины. Бюрократия — рай для «заурядного чилийца» или «серого кардинала». В ней он прозябает в своё удовольствие, полностью защищённый от ловушек воображения, отлично спрятанный на своём посту вплоть до дня выхода на пенсию, но до первой неосторожности в попытке изменить положение вещей, в чём нас заверяет социолог и писатель Пабло Хунеус (скажем мимоходом, он ещё тот чилийский чудак, к счастью не имеющий ничего общего с моей семьёй). С первого дня пребывания в должности государственный чиновник должен понимать, что какой-либо намёк на инициативу тут же положит конец его карьере. На своём посту он не для того, чтобы выслуживаться, скорее ему следует достойно выказать свою некомпетентность. Бумаги с марками и штемпелями перемещают туда-сюда лишь затем, чтобы медлить с решением вопроса. Если бы проблемы разрешились, бюрократия лишилась бы власти, и большинство честных людей стали бы безработными. И наоборот: как только ситуация ухудшается, государство увеличивает бюджет, нанимает больше людей, снижая тем самым безработицу, в результате чего все счастливы. Чиновник злоупотребляет данной ему властью, считая общество своим врагом, которое платит ему той же монетой. Было неожиданностью убедиться в том, что в Соединённых Штатах для передвижения по стране хватает одних водительских прав, и большинство бюрократических процедур оформляется по почте. В Чили дежурный сотрудник потребует от заявителя свидетельство о рождении, справку об отсутствии судимости, об уплате налогов, об участии в голосовании и о том, что человек ещё жив. Да хоть он пинайся, доказывая свою живучесть, в любом случае ему лучше предъявить «свидетельство о жизни». Вся проблема в создании правительством ведомства по борьбе с бюрократией. Теперь у граждан появилась возможность жаловаться на дурное с собой обращение и обвинять бездарных чиновников… на гербовой бумаге в трёх экземплярах, конечно. Недавно мы пересекали границу с Аргентиной на туристическом автобусе, и мы вынужденно потеряли полтора часа, пока шла проверка наших документов.
Было бы гораздо проще перейти старую Берлинскую стену.
Кафка был чилийцем.)))
Я считаю нашу одержимость законностью видом страховки от агрессии, живущей внутри нас. Без кнута закона мы бы перебили друг друга до полусмерти. Жизнь научила нас следующему: когда мы теряем самообладание, то способны на любую дикость, поэтому мы стараемся вести себя осторожно, прикрываясь пачкой документов с печатями. По возможности мы избегаем столкновений, ищем компромисс и при первом выпавшем нам случае прибегаем к голосованию. Мы обожаем голосовать. Если в школьном дворе собираются несколько сопляков, чтобы поиграть в футбол, первым делом пишут правила и выбирают президента, судью и казначея. Это отнюдь не говорит о нашей терпимости, мы даже очень нетерпимы: мы маниакально хватаемся за наши мысли (я — типичный случай). Нетерпимость прослеживается повсюду: в религии, в политике, в культуре. Любого, кто осмелится не согласиться, затопчут с оскорблениями либо засмеют. В случае если человека не удаётся заставить замолчать, предпринимаются радикальные методы.
Мы чтим обычаи и традиции, предпочитаем плохо знакомое хорошему неизвестному, хотя в остальном мы всегда за нововведения. Мы считаем, что всё идущее из-за границы естественно лучше нашего, и нам стоит это попробовать — с электронного переключателя последней модели до экономических или политических систем. Мы проводим добрую часть ХХ века, пробуя различные формы революции, мы колеблемся от марксизма до дикого капитализма, проходя по каждому промежуточному оттенку. Надежда на то, что изменения в правительстве улучшат нашу судьбу, приравнивается надежде выиграть в лотерею — у неё нет под собой разумного основания. В глубине души мы прекрасно знаем, что жизнь не легка. У нас страна землетрясений, как нам не быть фаталистами. Ввиду обстоятельств нам не остаётся другого средства, как тоже быть немного стоиками, но нет нужды делать это достойно, мы жалуемся в своё удовольствие.