Моя придуманная страна
Шрифт:
Очаровательный древний дом
Первое воспоминание о Чили — незнакомый мне дом. Он — прототип моего первого романа «Дом духов», в котором появляется в качестве особняка, приютившего племя семьи Труэба. Эти выдуманные люди своей тревожностью напоминают семью моей мамы; я бы не сообразила описать таких персонажей. Вдобавок, нет никакой необходимости, ведь с моей семьёй воображения и не требуется. На мысль о «большом доме на углу», который присутствует в книге, меня навела бывшая резиденция на улице Куэто, где родилась мама и которую не раз вспоминал дедушка — по-видимому, он сам жил в этом доме. В Сантьяго таких домов уже нет — их уничтожил прогресс и рост населения, но они до сих пор сохранились в провинциях. Я представляю его себе так: огромный и сонный, разрушающийся от жизнедеятельности членов семьи и временами неаккуратного использования, с высокими потолками и узкими окнами, с тремя внутренними дворами — в первом росли апельсины и жасмин, и пел фонтан; во втором был заросший сорняками огород, а в третьем царил вечный беспорядок из помывочных корыт, разных конур, курятников и захламлённых комнат для прислуги, напоминавших тюрьму в подземелье. Чтобы вечером отправиться в душ, выходили на экскурсию с лампой, борясь с потоками воздуха и паутиной, на скрип дерева и беготню мышей просто закрывали глаза. (((Жилище с входами с двух улиц было одноэтажным домом с мансардой, в котором сосредотачивалось племя прадедов, тётушек — старых дев,
Дяди по материнской линии по фамилии Баррос — двенадцать эксцентричных братьев — вполне нормальные люди. Поженившись, некоторые из них с супругами и детьми остались в доме на улице Куэто. Среди них была и моя бабушка Исабель, выйдя замуж за дедушку Агустина. Супруги жили в курятнике чудаковатых родственников, а после смерти прадедов купили дом, в котором несколько лет растили и воспитывали четверых детей. Дед модернизировал жилище, но его жена по-прежнему страдала астмой из-за влажности помещений. К тому же в район подались бедняки, отчего «зажиточные люди» массово хлынули на восток города. Поддавшись социальному давлению, он построил современный дом в квартале Провиденсия, находившемся в те времена за стенами, но предполагалось, что в дальнейшем он будет процветать. Мужчина не прогадал — через несколько лет квартал Провиденсия стал самым элегантным жилым районом столицы, которая давно уже не такая, потому что склоны холмов заселял средний класс, а истинные богачи забрались на горный хребет, где гнездятся кондоры.))) На самом деле Провиденсия — это беспорядок транспорта, торговли, офисов и ресторанов, где в основном живут пожилые в старых многоквартирных домах, но в те времена район граничил с полями, где у состоятельных семей была сельская жизнь с чистым воздухом и летними водоёмами. Об этом доме я поговорю чуть дальше; а пока вернёмся к моей семье.
Чили — современная страна с пятнадцатью миллионами жителей, но с остатками племенного менталитета. Это практически не изменилось, несмотря на рост населения, особенно в провинциях, где каждая семья по-прежнему живёт своим кругом — большим или маленьким. Мы разделены на кланы, объединённые либо интересом, либо идеологией. Их члены похожи друг на друга, одинаково одеваются, думают и действуют как один. Они, конечно, защищают друг друга, отстраняясь от остальных. Например, клан фермеров (я имею в виду хозяев земли, а не скромных крестьян), врачи, политики (неважно какой партии), предприниматели, военные, дальнобойщики и, наконец, все остальные. Над кланами у нас стоит семья, нерушимая и святая, никто не пренебрегает своим долгом перед ней. Например, дядя Рамон обычно звонит мне по телефону в Калифорнию, где я живу, чтобы сообщить о смерти троюродного дяди, которого я не знала и который оставил дочь в сложной ситуации. Молодая девушка хочет изучать сестринское дело, но у неё нет средств это осуществить. Дяде Рамону, как самому старшему члену клана, полагается связаться с любым, у кого были кровные узы с покойным, от ближайших родственников до самых отдалённых, чтобы оплатить учёбу будущей медсестре. Отрицать это было бы подло, что помнило бы несколько поколений. Учитывая важность для нас значения семьи, я выбрала свою как главную нить настоящей книги, так что если я подробно остановлюсь на нескольких её членах — это естественно, поскольку есть причина, хотя подчас это только моё желание не утратить кровные узы, которые связывают меня и с землёй. На примере своих родственников я показываю определённые пороки и добродетели чилийского характера. В качестве научного метода это, возможно, и неприемлемо, но с точки зрения литературы у него есть некоторые выгоды.
Дед, происходивший из небольшой семьи, пострадавшей от преждевременной смерти отца, влюбился в девушку-красавицу по имени Роза Баррос, но она загадочно умерла перед свадьбой. От неё осталась лишь пара фотографий в коричневых тонах, со временем выцветших, на которых черты лица едва различимы. Годы спустя дедушка женился на Исабель, младшей сестре Розы. В Сантьяго тех времён принадлежащие одному социальному классу знали друг друга, так что браки, хотя и не устраивались как в Индии, тоже всегда были семейным делом. Деду казалось логичным, что его примет семья Баррос как жениха дочери — ведь не было причины поступить по-другому.
В молодости дед Августин был худым, с орлиным носом, торжественный и гордый. Он носил чёрный костюм, перешедший от покойного отца. Он принадлежал древней кастильско-баскской семье, но в отличие от своих родственников был бедным. О его родственниках говорить не стоит, за исключением дяди Хорхе — доброго парня и изящного, точно принц, с гарантированным блестящим будущим, охмурённым несколькими девушками на выданье. У него была слабость влюбиться в «посредственную» женщину, как в Чили называют самоотверженный класс ниже среднего. В другой стране, пожалуй, есть возможность влюбиться без трагедии, но в их окружении не обходится без остракизма. Она обожала дядю Хорхе пятьдесят лет, но носила изъеденную молью лисью накидку, красила волосы в морковный цвет, постоянно курила и пила пиво прямо из бутылки — исчерпывающие причины, по которым моя прабабка Эстер объявила ей войну и запретила своему сыну упоминать о девушке в её присутствии. Он молча подчинился, но на следующий день после смерти матери женился на своей возлюбленной, которая на ту пору стала зрелой женщиной с больными лёгкими, хотя и очаровательная. Они любили друг друга в нищете так, словно ничто и никогда их не разлучит. Через два дня после его сердечного приступа её нашли мёртвой в кровати, одетой в старый халат супруга.
Мне стоит сказать несколько слов о прабабке Эстер, поскольку я думаю, что её мощное влияние и есть объяснение кое-каких аспектов характера её детища и в некотором смысле она представляет собой непреклонную главу семьи, как это было и не изменилось по сей день. В нашей стране у фигуры матери мифологические пропорции, так что меня не удивляет покорное поведение дяди Хорхе. Мать-еврейка и итальянская мама — неопытные по сравнению с чилийскими матерями. Я только что случайно обнаружила, что супруг доньи Эстер ничего не соображал в бизнесе, он потерял землю и деньги, которые унаследовал; кажется, что кредиторами были его собственные братья. Увидев разрушение, он уехал в деревенский дом и разорвал себе грудь, выстрелив из ружья. Я скажу, что недавно узнала этот факт, поскольку семья скрывала его сотню лет, и об этом до сих пор упоминается исключительно шёпотом. На самоубийство смотрели как на особенно презренный грех, потому что тело нельзя было похоронить в освященной земле на католическом кладбище. Желая избежать позора, родственники одели труп в лёгкий пиджак и шляпу-цилиндр, усадили в конный экипаж и увезли в Сантьяго, где покойного погребли по-христиански благодаря народу и священнику, закрывшему на это глаза. Этот факт разделил семью на прямых потомков, уверенных в том, что связь с самоубийством — это клевета, и потомков братьев умершего, которые наконец получили его добро. В любом случае вдова впала в депрессию и оказалась в нищете. Когда-то она была весёлая и красивая женщина, мастерски играла
на фортепиано, но со смертью мужа оделась в строгий траур, закрыла инструмент на ключ и с этого дня и впредь выходила из дома только в церковь на ежедневную службу. Со временем артрит и полнота превратили её в чудовищную статую, запертую в четырёх стенах. Раз в неделю приходил настоятель и причащал её на дому. Мрачная вдова внушала своим детям мысль, что весь мир — сплошная долина слёз, и мы здесь только для того, чтобы страдать. Прикованная к инвалидному креслу, она осуждала чужие жизни; ничто не ускользало от её соколиных глаз и пророческих речей. Для съёмок фильма «Дом духов» из Англии в студию в Копенгагене пришлось переехать одной крупногабаритной, точно кит, актрисе, подходящей на эту роль, для чего в самолёте арендовали несколько сидений, на которых расположилась невообразимая тучная плоть. Она появляется на экране едва ли миг, хотя это производит незабываемое впечатление.(((В отличие от доньи Эстер и её детей, людей торжественных и серьёзных, дяди по материнской линии — все как один весёлые, жизнерадостные, расточительные, с умом ставили на лошадей, музицировали и танцевали польку. (Что касается танцев, чилийцам они мало свойственны, поскольку, как правило, наш народ лишён чувства ритма. Величайшее открытие, которое я сделала в Венесуэле, переехав туда жить в 1975 году, — это терапевтическая сила танца. Стоит трём венесуэльцам собраться вместе — барабанщику или гитаристу и двум танцующим — и сопротивляться действию уже бесполезно. Наши же праздники скорее напоминают похороны: мужчины, сидя по углам, разговаривают о делах, а женщины скучают. Танцует лишь молодёжь, которая не в силах устоять перед североамериканской музыкой. Заключив брак, они, как и родители, становятся торжественно-серьёзными.) В основе большинства анекдотов и персонажей моих книг — подлинная семья Баррос. Женщины — особы нежные, духовные и весёлые. Мужчины — люди высокие, красивые и чуть что готовы к кулачному бою. Они в каком-то смысле «воры-душители», как называют поклонников борделей, в которых далеко не один подхватили загадочную болезнь. Я думаю, культура публичных домов в Чили важна потому, что она вновь и вновь появляется в литературе, словно бы наши авторы — одержимые люди. Хотя я не слишком разбираюсь в этой теме, в своём первом романе я всё же создала образ проститутки с золотым сердцем — Трансито Сото.)))
У меня есть столетняя прабабка, которая надеется стать святой. Единственное её желание — пойти в монастырь, но ни один приход, даже Сёстры Милосердия, не выдерживали её более двух недель, поэтому семье пришлось за неё отвечать. Поверьте мне: нет ничего невыносимее святого — этого я не пожелаю даже своему худшему врагу. На воскресных обедах в доме деда мои дяди строили планы, чтобы её убить, но ей всегда удавалось оставаться целой и невредимой, и она до сих пор жива. В молодости дама носила одежду, которую сама себе придумывала, часами пела религиозные гимны ангельским голосом и при малейшем недосмотре убегала, чтобы побродить по улице Маипy и убеждать криками о весёлой жизни девочек, которые её встречали дождём тухлых овощей. На той же улице дядя Хайме, двоюродный брат матери, бренчал на аккордеоне по «неблагополучным домам», пытаясь заработать деньги на то, чтобы изучать медицину. Он встречал рассвет, напевая во всю глотку песню под названием «Я люблю обнажённую женщину», которая вызывала такой скандал, что даже блаженные выходили протестовать. В те времена чёрный список католической церкви включал в себя книги вроде «Графа Монтекристо». Представьте себе испуг при виде дяди, который вопит о своём желании обнажённой женщины. Хайме стал самым знаменитым и любимым в нашей стране педиатром, колоритным политиком — в Сенате он был способен сказать речь в рифмованных стихах — и, без сомнения, самым радикальным родственником, коммунистом от левых Мао, когда сам Мао всё ещё ходил под стол. Сегодня он — красивый здравомыслящий старик, который ходит в пунцовых носках, отражающих его политические взгляды. Ещё один мой родственник снимал брюки на улице, чтобы отдать бедным, и его фотография в подштанниках, но в шляпе, пиджаке и галстуке, как правило, появлялась в газетах. Он масштабно думал о себе и в своём завещании дал распоряжение похоронить себя стоя — ведь так он смотрел бы Господу прямо в глаза, когда позвонил бы в дверь на небо.
Я родилась в Лиме, где отец был секретарём в посольстве. Причина, по которой я росла в доме деда в Сантьяго, заключалась в том, что брак моих родителей был катастрофой с самого начала. Однажды, когда мне было около четырёх лет, папа вышел купить сигареты и больше не вернулся. Правда в том, что он пошёл не за сигаретами, как обычно говорил, а отправился на пьянку в костюме индианки — в цветастой юбке и парике с длинными косами. Он бросил мою мать в Лиме с кучей неоплаченных счетов и тремя детьми, причём младший — новорождённый. Полагаю, эта первая брошенность слегка повредила мою психику, вот отчего в моих книгах столько брошенных детей, что в пору основать приют. Родители моих персонажей умирали, пропадали без вести или были столь авторитарные и отдалённые, словно бы существовали на другой планете. Поняв, что осталась без мужа и брошенной на произвол судьбы в чужой стране, мама вынужденно подавила свою непомерную гордость, в которой росла, и вернулась в дом моего деда. Мои первые годы в Лиме растворились в тумане забытья; все воспоминания о детстве связаны с Чили.
Я росла в патриархальной семье, в которой дед был как Бог: непогрешимый, вездесущий и всемогущий. Его дом в квартале Провиденсия рядом не стоял с особняком моих прадедушки и прабабушки на улице Куэто, но первые годы жизни он был моей Вселенной. Не так давно в Сантьяго приехал японский журналист, намереваясь сфотографировать предполагаемый «большой дом на углу», который появляется в моём первом романе. Было бесполезно объяснять, что всё это — выдумка. Под конец долгого путешествия бедный мужчина сильно разочаровался, потому что Сантьяго сносился подчистую и перестраивался с тех пор несколько раз. Ничего не длится вечно в этом городе. Дом, который построил мой дед, — теперь убогая дискотека, мрачное недоразумение из чёрного пластика с психоделическим светом. Резиденция на улице Куэто, которая принадлежала моим прадеду и прабабушке, исчезла уже давно, и на её месте возвышаются несколько современных башен для жильцов с низкими доходами — их не узнаешь среди похожих дюжин зданий.
Разрешите мне прокомментировать это разрушение как сентиментальный каприз. Однажды современные машины приехали с задачей разнести домину моих предков и за неделю безжалостные железные динозавры расчистили землю своими зубчатыми лапами. Когда, наконец, осела пыль бедуинов, удивлённые прохожие убедились в том, что на этом пустыре до сих пор стоят нетронутыми несколько пальм. Одинокие, обнажённые, с унылой листвой и видом робких золушек, они ждали своего конца. Но вместо скромного палача появились потные рабочие и, точно усердные муравьи, рыли траншеи вокруг каждого дерева, пока не вырвали его из земли. Стройные деревья цеплялись за горстки сухой земли своими тонкими корнями. Краны перемещали повреждённые пальмы в ямы, которые садовники готовили в другом месте, и там их сажали. Стволы глухо стонали, листья падали в жёлтые тряпки и на время казалось, мол, ничто их бы не спасло от такой агонии, но это живучие существа. Медленное подземное бунтарство продлило жизнь, растительные побеги открыли себе дорогу, смешав остатки земли на улице Куэто с новой землёй. С неизбежным наступлением весны проснулись пальмы, колыхая кроной и заплетаясь стволами, живые и обновлённые, несмотря ни на что. Образ деревьев у дома моих предков часто приходит мне на ум, когда я думаю о своей судьбе изгнанника. Моя судьба ходить с одного места на другое и приспосабливаться к новым землям. Полагаю, что мне это удалось, потому что в моих корнях горстки моей земли, которые я ношу с собой. В любом случае японский журналист, который отправился на край света фотографировать особняк из романа, вернулся на родину с пустыми руками.