Моя придуманная страна
Шрифт:
Я не унаследовала экстрасенсорных способностей бабушки, но она открыла моё сознание к тайнам мира. Я принимаю тот факт, что всё возможно. Она утверждала, что у реальности множество измерений, и не целесообразно полагаться лишь на разум и ограниченные человеческие чувства, желая понять жизнь. Существуют и другие средства восприятия, как например, инстинкт, воображение, сны, эмоции, интуиция.))) Я влилась в магический реализм задолго до так называемого «бума» латиноамериканской литературы, благодаря которому она стала модной. Он служил мне в работе, потому что я проверяла каждую книгу на тот же критерий, которым бабушка руководствовалась на своих сеансах: нежно призывая духов, чтобы рассказать об их жизнях. Литературные персонажи, как являвшиеся бабушке, существа хрупкие и пугливые, с которыми лучше обращаться с умом, чтобы им было удобно на страницах.
От этих являвшихся, самодвижущихся столов, чудотворных святых и дьяволов с зелёными лапами в общественном транспорте становятся куда интереснее и жизнь и смерть. Скорбящие души не признают границ. В Чили у меня есть друг, который просыпается по ночам от посещения каких-то высоких и тощих африканцев, одетых в туники и вооружённых копьями, и их видит только он. Его жена спит рядом и никогда не видела африканцев, только двух англичанок XIX века, которые к ним
Бабушка утверждала, что пространство полно присутствий мёртвых и живых — все вперемежку. Потрясающая мысль, вот отчего мы с мужем построили на севере Калифорнии большой дом с высокими потолками, балками и арками, которые манят призраков различных времён и широт, особенно призраков юга. В попытке подражать домине моих прадедушки и прабабушки мы подорвали его с помощью усиленной и расточительной работы, нападая на двери ударами молотка, мы мазали стены краской, разъедали железо кислотой и топтали садовые кусты. Результат получился вполне убедительным; думаю, что у нас обоснуется далеко не одна рассеянная душа, обманутая видом собственности. Время его векового внешнего разрушения соседи наблюдали с улицы с открытым ртом, не понимая, зачем мы строим новый дом, если так любим старый. Причина в том, что в Калифорнии больше нет колониального чилийского стиля, и в любом случае ничто не стареет. Не забудем, что до 1849 года города Сан-Франциско не было, на его месте стояла деревня под названием Йерба-Буэна, населённая горстками мексиканцев и мормонов, в которой единственными посетителями были торговцы кожей. Речь идёт о золотой лихорадке, которая привлекла толпы. Дом, похожий на наш, исторически невозможен в здешних местах.
(((Пейзаж детства
Очень сложно определить, что представляет собой типичная чилийская семья, но я не ошибусь, если скажу, что в моём случае это не так. Я не была типичной молодой девушкой, согласно устоям среды, в которой выросла, то есть, как говорится, с меня как с гуся вода. Я немного опишу свою молодость, и посмотрим, не осветлю ли я по ходу дела некоторые аспекты чилийского народа, который тогда был более нетерпимым, нежели теперь, что о многом говорит. Вторая мировая война — катаклизм, потрясший мир и изменивший всё: от геополитики и науки до обычаев, культуры и искусства. Новые мысли бесцеремонно смели те, на которых основывалось общество предыдущие столетия, но инновациям потребовалось немало времени, чтобы преодолеть два океана или пересечь непроходимую стену Анд. В Чили пришло всё, правда, опоздав на несколько лет.
Моя ясновидящая бабушка внезапно умерла от лейкемии. Она не боролась за жизнь, а с энтузиазмом предалась смерти, потому что горела желанием попасть на небеса. В жизни ей повезло быть любимой и оберегаемой мужем, охотно мирившимся с её чудаковатостью, а иначе её бы заперли в приюте для душевнобольных.))) Я читала несколько личных писем бабушки, где она выказывает себя меланхоличной женщиной с нездоровым очарованием к смерти; однако я помню её сияющим созданием, ироничным человеком с непреодолимым желанием жить. Её отсутствие ощущалось как ветер стихийных бедствий, дом погрузился в траур, и я узнала, что такое бояться. Я боялась дьявола, который появлялся в зеркалах, блуждающих по углам призраков, крыс в подвале. Я страшилась того, что умрёт моя мама и меня отдадут в приют, что появится мой отец — человек, чьего имени нельзя было произносить, — и увезёт меня далеко, боялась совершить грехи и отправиться в ад, цыганок и кукушек, которыми мне грозила нянька. В конце концов это список нескончаемый, и у нас было полно причин, чтобы жить в ужасе.
Дедушка, взбешённый тем, что не стало величайшей любви его жизни, оделся во всё чёрное с головы до ног, перекрасил мебель в тот же цвет и запретил вечеринки, музыку, цветы и сладкое. Он проводил день в офисе, обедал в центре, ужинал в Объединённом Клубе, а по выходным играл в гольф и баскетбол или уходил в горы кататься на лыжах. Он стал чуть ли не первым инициатором этого вида спорта во времена, когда подниматься на площадки приравнивалось одиссее восхождения на Эверест. Дед никогда не представлял себе, что однажды Чили станет средоточием зимних видов спорта, куда приедут тренироваться олимпийские команды со всего мира. Мы виделись лишь минуту рано утром; однако он оказался решающим человеком в становлении меня как личности. Перед уходом в школу мы с братьями заходили поприветствовать деда. Он принимал нас в своей комнате с траурной мебелью, пахнущей английским мылом бренда «Лайфбой». Дед никогда с нами не сюсюкался — он считал нежности чем-то нездоровым, — хотя его слово одобрения стоило поистине заслужить. Позже, примерно в семь лет, когда я уже бегло читала газеты и задавала вопросы, он заметил моё присутствие, и между нами начались отношения, которые не закончились и далеко после его смерти. По сей день я ношу в себе частичку дедушкиного характера и вдохновляюсь рассказанными им анекдотами.
Моё детство было невесёлым, хотя интересным. Я не скучала благодаря книгам дяди Пабло, холостяка на ту пору и всё ещё живущего с нами. Он был неутомимым читателем; тома его книг кучами лежали на полу — все в пыли и паутине. Он крал книги из библиотек и у друзей без зазрения совести, поскольку полагал, что весь напечатанный материал — за исключением его собственного — был достоянием человечества. Дядя разрешал мне их читать, потому что любой ценой предполагал наделить меня своей жадностью к чтению. Он подарил мне куклу, когда я закончила читать «Войну и мир», толстую книгу с микроскопическими буквами. В доме не было цензуры, но дед не разрешал зажигать свет в моей комнате после девяти вечера, поэтому дядя Пабло подарил мне фонарь. Лучшие воспоминания тех лет — книги, которые я проглатывала под простынями с фонарём. Мы, чилийские дети, читали романы Эмиля Сальгари и Жюля Верна, Сокровище молодости и сборники назидательных историй, которые поощряли послушание и чистоту, считая их наивысшими добродетелями. Мы просматривали журнал Пенека, который выходил еженедельно по средам. Со вторника я ждала у двери и не допускала, чтобы он попал в руки братьев раньше, чем ко мне. Я поглощала журнал как аперитив, а затем увлекалась более сочными
блюдами, например романами «Анна Каренина» и «Отверженные». На десерт я лакомилась волшебными сказками. Эти великолепные книги позволяли мне убегать от более чем тоскливой реальности дома, погружённого в траур. В нём мы, дети, как и коты, считались обузой.(((У мамы, ныне одинокой молодой женщины, появились поклонники благодаря разводу с папой и спокойной жизни со своим отцом. Я считала, их было десяток-два. К неоспоримой красоте мамы добавлялся её неземной и уязвимый вид некоторых девушек ушедшей эпохи, которых нет и тени в наше время, когда женщины поднимают тяжести. Её хрупкость оказалась очень привлекательной, рядом с которой даже слабак чувствовал себя сильным мужчиной. Мама была из тех, кого хочется защищать, тогда как я — скорее танк в полной боевой готовности. Вместо того чтобы одеться во всё чёрное и рыдать о том, что её бросил легкомысленный муж, как от неё ожидали, мама развлекалась как могла, поскольку в то время дамам запрещали в одиночку ходить даже в чайный салон, не говоря уж о кино. Представляющие какой-либо интерес фильмы цензура классифицировала как «не рекомендуемые молодым девушкам», а значит, их смотрели исключительно в компании мужчин-родственников, отвечающих за моральный ущерб, который якобы нанесёт кино чувствительной женской психике. Сохранилось несколько фотографий тех лет, на которых мама очень похожа на младшую сестру актрисы Авы Гарднер. Она обладала природной красотой: сияющей кожей, лёгким смехом, классическими чертами лица и огромной врождённой элегантностью — более чем достаточно поводов у дурных языков, чтобы не оставлять маму в покое.))) Если её платонические поклонники пугались лицемерного сантьягского общества, представьте себе скандал, который бы разразился, когда бы узнали о любви мамы к женатому мужчине — отцу четверых детей и племяннику епископа.
Среди многих кандидатов мама выбрала самого уродливого. Рамон Уидоборо походил на зелёную жабу, но от поцелуя с любовью становился принцем, как то бывает в сказках, и теперь я клянусь, что он — красавец. Тайные взаимоотношения существовали всегда, в этом мы, чилийцы, — народ опытный, но этот роман был вовсе не тайным, и скоро стал секретом Полишинеля. Не в силах сдержать свою дочь или помешать скандалу, дед решительно положил этому конец и привёл возлюбленного к себе домой, противостоя всему обществу и церкви. Епископ лично явился всё уладить, но дед любезно проводил его обратно к двери под тем предлогом, что они с дочерью разберутся со своими грехами лично. Со временем этот возлюбленный стал моим отчимом, несравненным дядей Рамоном, другом, советчиком и единственным настоящим отцом. Хотя когда он только заселился в наш дом, я считала его своим врагом и изо всех сил годами устраивала ему невыносимую жизнь. Спустя пятьдесят лет он уверяет, мол, это правда, что я никогда не объявляла ему войны. Он так говорит из чистого благородства, чтобы успокоить мою совесть, потому что я хорошо помню свои планы насчёт его медленной и болезненной смерти.
Возможно, Чили — единственная страна в галактике, где не существует развода, потому что никто не осмеливается идти наперекор священникам, несмотря на то, что 71% населения требует его уже давно. (((И даже депутат, не раз разведённый и быстро меняющий женщин, не перечит священникам. Отчего год за годом так и дремлет закон о разводе в папке ожидающих решения вопросов, но даже при его одобрении останется столько неоднозначностей и оговорок, что скорее захочется убить спутника жизни, нежели развестись. Моя лучшая подруга, уставшая ждать аннулирования своего брака, ежедневно просматривала раздел «некрологи» в прессе, надеясь увидеть там имя мужа. Она так и не осмелилась молиться о том, чтобы человека наконец-то настигла заслуженная смерть, но если бы она добровольно попросила об этом отца Уртадо, он, несомненно, устроил бы всё в лучшем виде. Юридические уловки уже более века помогают множеству пар расторгать браки. Так поступили мои родители. Хватило связей моего деда и его завещания, чтобы словно по волшебству исчез мой отец, а маму по закону объявили одинокой с тремя незаконнорожденными детьми, точнее, «предполагаемыми», как их называет тот же закон. Отец молча подписал бумаги, как только человека убедили в том, что ему не придётся содержать детей. Процедура аннулирования такова: ряд лжесвидетелей тщетно клянутся перед судьёй, а тот притворяется, что верит всему слышанному. Чтобы добыть необходимую бумагу, нужен юрист, считающий, что время — деньги, поскольку получает почасовую оплату, отчего заинтересован в продолжительности процедуры. Адвокат признаёт незаконным аннулирование брака только при обоюдном согласии супругов, ведь если кто-либо из них не поддержит обман, что имело место между моим отчимом и его первой женой, судебного дела не будет. В результате мужчины и женщины сочетаются браком и разводятся вообще без документов — так поступало большинство моих знакомых.))) Пока я пишу свои размышления, это в третьем тысячелетии, закон о разводе всё ещё не принят, несмотря на то что президент Республики аннулировал первый брак и опять женился. Такими темпами мама и дядя Рамон, восьмидесятилетние старики, которые живут вместе уже далеко за полвека, умрут, так и не узаконив своё положение. Им обоим это уже не важно, хоть они могут, но не женятся; предпочитают, чтобы их запомнили легендарными любовниками.
Дядя Рамон работал в Министерстве внешних отношений, как и отец, на короткое время он обосновался в надёжном доме деда в качестве незаконного зятя, а затем отправился по делам дипломатии в Боливию. Это было начало пятидесятых годов. Мама и мы, дети, поехали за ним.
Перед самим путешествием я жила с убеждением, что все семьи — как моя, что Чили — центр Вселенной и что у остального человечества наш внешний вид и их родной язык — кастильский. Английский и французский языки — только школьные дисциплины, как геометрия. Едва мы пересекли границу, первое, что закралось мне в душу, — необъятность мира. И я поняла, что никто, ни один человек, не знал о том, до чего особенной была моя семья. Я быстро почувствовала, как это — быть отверженной. Как только мы оставили Чили и отправились по странам, из одной в другую, я стала другим ребёнком в квартале, чужой в школе. Я, иначе одевающаяся чудачка, даже не говорила, как все остальные. Мне не терпелось вернуться к себе, на знакомую территорию в Сантьяго. Когда, несколько лет спустя, это, наконец, произошло, я тоже там не прижилась. Я слишком долго пробыла за границей. Быть иностранкой, кем я была всегда, означает, что мне следует прилагать куда больше усилий, нежели коренным жителям, отчего я постоянно начеку и вынуждена развивать гибкость, чтобы приспособиться к различному окружению. У этого условия есть некоторые выгоды для человека, который зарабатывает на жизнь, наблюдая: ничего мне не кажется естественным, почти всё меня удивляет. Я задаю глупые вопросы, но иногда они адресованы адекватным людям, и так я получаю темы для своих романов.