Моя придуманная страна
Шрифт:
Дом моего деда такой же как и дом моих дядей и любой другой семьи нашего социального слоя. Чилийцы не характеризуются оригинальностью: изнутри все дома относительно одинаковые. Мне говорят, что теперь богатые нанимают дизайнеров и покупают всё за рубежом вплоть до ключей от ванны, но в те времена никто не мечтал о внутреннем убранстве. В гостиной, прочёсываемой необъяснимыми потоками воздуха, висела плюшевая драпировка цвета бычьей крови, лампы-слёзки, стояли расстроенный рояль и часы-шар, чёрные, точно гроб, которые отмеряли время похоронным звучанием. Были и две ужасные, из французского фарфора, фигурки каких-то дамочек в напудренных париках и кавалеров на высоких каблуках. Дяди украшали ими зеркала: кидали их друг другу через голову с тщетной надеждой, что те упадут и разобьются на куски. Дом населяли эксцентричные люди, полудикие питомцы и какие-то призрачные друзья моей бабушки, которые перешли с ней из особняка на улице Куэто и которые даже после её смерти по-прежнему нас окружали.
Дед Августин был солидным мужчиной и крепким, точно воин, несмотря на то, что от рождения одна его нога короче другой. Ему никогда не приходило в голову спросить об этом у врача, он предпочитал «посредника». Речь шла о слепце, который приводил в порядок раненые лапы лошадей
Его фотография — на моём рабочем столе. Он похож на баска-крестьянина. Он изображён в профиль, на голове — чёрный берет, подчёркивающий его орлиный нос, суровое выражение лица человека, прошедшего немало дорог. Подкреплённый опытом, он взрослел, опираясь на разум. Дед умер с копной седых волос и проницательным юным взглядом голубых глаз. «До чего трудно умереть!» — сказал он мне однажды, основательно устав от боли в костях. Часто говорил пословицами, знал много народных сказок и читал наизусть длинные стихи. От этого замечательного человека ко мне перешёл дар дисциплины и любовь к языку, без которых я и по сей день не занималась бы писательством. Дед научил меня наблюдать за природой и любоваться пейзажами Чили. Он говорил, что, как римляне жили среди статуй и фонтанов, не придавая им значения, так и мы, чилийцы, живём в самой ослепительной по красоте стране на планете, не ценя это. Мы не ощущаем спокойного присутствия заснеженных гор, спящих вулканов и бесконечных холмов, в монументальных объятиях которых мы все прячемся. Нас не удивляет ни пенящаяся ярость Тихого океана, бьющегося о берега, ни спокойные озёра юга, ни его звонкие водопады. Будучи паломниками, мы не благоговеем перед тысячелетней природой родных лесов, лунными пейзажами севера, обильными реками Арауканы или голубыми ледниками, где распадается время.
Мы говорим о сороковых и пятидесятых годах,… сколько я прожила, Боже мой! Старение — постепенный и тайный процесс. Иногда я забываю о ходе времени, потому что изнутри я чувствую себя даже не на тридцать. Хотя мои внуки показывают мне суровую правду, спрашивая, а было ли электричество в «моё время». Они же утверждают, что в моей голове уже целый город, в котором персонажи моих книг проживают свои истории. Когда я рассказываю им анекдоты о Чили, они полагают, что речь идёт об этих вымышленных людях.
Слоеный пирог (чужое, мной отредактированное)
Кто такие чилийцы? Мне трудно дать нам письменное определение, хотя я с первого взгляда узнаю соотечественника на расстоянии пятидесяти метров. Кроме того, я сталкиваюсь с ними на каждом шагу. В священном храме Непала, в джунглях Амазонки, на новоорлеанском карнавале, среди сверкающих ледников Исландии — да где угодно — везде можно встретить чилийца с его ни с чем не сравнимой походкой и певучим говором. Несмотря на то, что на вытянутой территории страны нас разделяют тысячи километров, мы все же слеплены из одного теста; у нас общий язык и похожие привычки. Единственное существующее различие — между высшим слоем общества — за редким исключением потомками европейцев — и аборигенами: аймара и кечуа на севере и мапуче на юге, которые борются за сохранение своей самобытности в мире, где для них остается все меньше места.
Я выросла на сказках о том, что в Чили нет расовых проблем. Я до сих пор не понимаю, как мы смеем произносить подобную ложь. Мы говорим не о расизме, а о «классовой системе» (нам вообще нравятся эвфемизмы), но фактически это одно и то же. Расизм и/или классовость не просто существуют, они прижились и пустили глубокие корни. Те, кто утверждает, что это давно в прошлом, ошибается: в этом я убедилась во время своей последней поездки, когда узнала, что одного из выдающихся учеников Юридического Института при Чилийском Университете не приняли на работу в известную адвокатскую контору, потому что он «не соответствует корпоративному имиджу». Другими словами, потому что он метис и носит фамилию мапуче. Клиенты фирмы не доверили бы ему представлять их интересы; и ни один из них не позволил бы своей дочери встречаться с этим человеком. Как и в других странах Латинской Америки, представители нашего высшего класса относительно белокожие люди, и чем ниже мы спустимся по крутой социальной лестнице, тем ярче проявятся индейские черты. Тем не менее, ввиду отсутствия других ориентиров, большинство чилийцев называют себя белыми; полной неожиданностью для меня оказался тот факт, что в Соединенных Штатах я «цветная». (Однажды, заполняя иммиграционный бланк, я расстегнула блузку, чтобы показать цвет моей кожи чиновнику-афроамериканцу, который собирался записать меня в последнюю расовую категорию своего списка, где значилось: «Другое». Молодой человек не увидел в этом ничего смешного).
Хотя чистокровных индейцев осталось совсем немного — около десяти процентов от всего населения — их кровь течет по венам нашего народа-полукровки. Большинство мапуче низкого роста, коротконогие, с удлиненным торсом, смуглой кожей, темными глазами и волосами, четко очерченными скулами. Они испытывают первобытное недоверие (надо сказать, заслуженное) к не-индейцам, которых называют «huincas», что означает не «белые», а «те, кто украл землю». Эти индейцы, которых насчитывается несколько племен, внесли огромный вклад в становление национального характера, однако раньше ни один уважающий себя человек ни за что не признался бы в том, что имеет к ним какое-либо отношение; их считали пьяницами, лентяями и ворами. Совсем не такого мнения был дон Алонсо де Эрсилья-и-Суньига, выдающийся испанский поэт и солдат, который посетил Чили в середине XVI века и написал «Араукану» — длинную эпическую поэму об испанском завоевании и яростном сопротивлении туземцев. В прологе он обращается к королю, своему
господину, и говорит о том, что «… с чистой отвагой и упрямой решительностью они защитили и отстояли свою свободу, пролив во имя ее столько крови, как своей, так и испанской, что воистину немного осталось мест, которые не окрашены кровью и не усеяны костями…. И так много народа пало в этой борьбе, что для формирования нового войска даже женщины идут на войну и, сражаясь иногда не хуже мужчин, гибнут с невиданным мужеством».В последние годы несколько племен мапуче подняли восстания, и страна больше не может продолжать игнорировать их. По правде говоря, индейцы сейчас в моде. Развелось полным-полно интеллигентов и защитников окружающей среды, рыскающих в поисках какого-нибудь предка с копьем, чтобы украсить свое генеалогическое древо; индеец-герой в роду выглядит гораздо интереснее, нежели тщедушный маркизик в пожелтевших кружевах, из которого придворная жизнь высосала все силы. Признаюсь, я тоже пыталась взять фамилию мапуче, чтобы похвастаться прадедушкой-вождем, как раньше покупались европейские дворянские титулы, однако, до сих пор мне так и не удалось это сделать. Я подозреваю, что именно так мой отец раздобыл свой фамильный герб: три тощие собаки на голубом фоне, насколько я помню. Этот герб хранился в подвале, и о нем никогда не упоминали в разговоре, потому что после провозглашения независимости от Испании все дворянские титулы упразднили, и ни над чем в Чили не смеются сильнее, как над попытками выдать себя за дворянина. В период работы в ООН моим начальником был настоящий итальянский граф, которому пришлось поменять свои визитки, потому что его геральдические знаки вызывали у всех приступы гомерического хохота.
Вожди аборигенов завоевывали свое место, совершая подвиги, демонстрирующие нечеловеческую силу и храбрость. Например, они взваливали на спину ствол дерева из девственного леса, и тот, кто продержится дольше всех, становился токи. Затем, как будто этого было недостаточно, они произносили на одном дыхании импровизированную речь, потому что, помимо физической силы, нужно было продемонстрировать умение связно и красиво говорить. Возможно, именно от них мы унаследовали страсть к поэзии… Власть победителя не оспаривалась до следующего соревнования. Изобретаемые виртуозными испанскими конкистадорами никакие пытки, даже самые ужасные, так и не сломили дух этих смуглых героев, которые умирали без единого стона, насаженные на копье, разрываемые на части четырьмя лошадьми или медленно поджариваемые на решетке для мяса. Наши индейцы не создали такой блестящей культуры, как ацтеки, майя или инки; они были мрачными, примитивными, вспыльчивыми и немногочисленными, но такими отважными, что продержались триста лет в состоянии войны: сначала против испанских колонизаторов, затем — против республики. Их усмирили в 1880, и более века о них ничего не было слышно, однако теперь мапуче — «люди земли» — вновь встали на защиту тех немногих земель, что у них еще остались, оказавшись перед угрозой постройки плотины на реке Био-био.
Формы художественного и культурного выражения наших индейцев так же скромны и незатейливы, как и все, что производится в государстве. Свои ткани они красят в растительные тона: коричневый, черный, серый, белый; их музыкальные инструменты звучат заунывно, словно песни китов; их танцы тяжелы, монотонны и так навязчивы, что со временем вызывают дождь; их ремесленные изделия красивы, но не так роскошны и разнообразны, как работы индейцев Мексики, Перу или Гватемалы.
Аймара, «дети солнца», очень отличаются от мапуче: это те самые боливийские индейцы, которые приходят и уходят, невзирая на границы, потому что эти земли всегда принадлежали им. Они очень приветливы и, хотя и заботятся о сохранении своих традиций, языка и верований, все же приспособились к культуре белых, особенно в том, что касается торговли. Этим они отличаются от немногочисленных групп индейцев кечуа, живущих в самых отдаленных зонах перуанских гор, для которых правительство остается врагом, как и во времена колонизации; война за независимость и создание Республики Перу не повлияли на их существование.
Несчастные индейцы Огненной Земли, южной точки Чили, давно пали жертвами войн и эпидемий; от тех племен осталась разве что горстка алакалуфов. Охотникам выплачивали вознаграждение за каждую пару ушей, принесенную в качестве доказательства убийства индейца; так колонизаторы очистили регион. Это были гиганты, которые жили практически без одежды среди суровых льдов, где только тюлени чувствуют себя как дома. > Я: (((Они не принесли в Чили африканскую кровь, которая подарила бы нам ритм и колорит. К нам не хлынул поток итальянцев, как в Аргентину, отчего мы не экстраверты, не тщеславные и не очень счастливые люди. Не приехали и азиаты по примеру Перу, которые уравновесили бы нашу торжественность и подарили бы нашим блюдам пикантность. Но я уверена в том, что если с четырёх сторон света съехались бы восторженные авантюристы, желая поселиться в нашей стране, гордые семьи кастильцев и басков смешивались бы с ними как можно меньше, не будь они сами северными европейцами. Скажем следующее: наша иммиграционная политика расистская до крайности. Долгое время мы не принимали азиатов, чернокожих и очень загорелых людей. В XIX веке какому-то президенту пришло в голову вывезти немцев из Шварцвальда и выделить им земли на юге, которые, естественно, принадлежали мапуче, а не ему, но на это за исключением законных владельцев никто не обратил внимания. Мысль была такова: тевтонская кровь улучшит наш народ-полукровку, привив ему дух трудолюбия, дисциплины, пунктуальности и организованности. Жёлтый цвет кожи и жёсткие волосы индейцев плохо принимались, и тогдашняя власть подумала, что немецкие гены нам не повредят. Ожидалось, что иммигранты вступят в брак с чилийцами, которые будучи скромными местными жителями от этого только выиграют, как подобное уже произошло в Вальдивии и Осорно, провинциях, которые и по сей день хвастаются высокого роста мужчинами, грудастыми женщинами, голубоглазыми детьми и штруделем, как у немцев. И поныне предрассудки относительно цвета кожи настолько сильны, что женщине достаточно иметь жёлтые волосы, и люди на улице обернутся и посмотрят, даже если у неё лицо игуаны. С раннего детства мне обесцвечивали волосы Байрумом, сладко пахнущей жидкостью. Нет другого объяснения чуду, что мои чёрные от рождения локоны за полгода стали золотистыми ангельскими кудряшками. Братьям такие крайности не потребовались, поскольку один у нас кудрявый мальчик, а другой — блондин.))) В любом случае эмигранты из Шварцвальда — влиятельные люди в Чили и согласно мнению большинства они освободили юг от варваров, превратив его в великолепный рай, каким он является в наше время.