Мне отмщение
Шрифт:
Все так же задумчиво поглаживая женщину по спине, богиня кивнула:
– Эдак, Рабаб, сыновья Дарима на пару с кади доведут тебя до смертной ямы на окраине города...
Та затряслась, как тамариск под ветром, и испуганно заглянула богине в лицо:
– Что же мне делать, о Всемогущая?..
Узза снова кивнула собственным мыслям и ответила:
– В городе властвует сила печатей, о Рабаб. В Нахле я тебя от зла не укрою - старая Узза бессильна там, где ходят по новой вере...
– Но...
– Слушай меня, о женщина, - вдруг очень строго
Отступила на шаг. И подняла темную, длинную ладонь:
– Слушай. У тебя есть два пути, о Рабаб. Ты можешь повернуться спиной к бедствиям, взять своего раба и уехать куда глаза глядят - прочь от Нахля, прочь от могилы матери. Я дам тебе много еды, верблюда и коня, и джинны из моих слуг проводят тебя до места, которое ты выберешь своим домом.
– Ни за что!!!
– трясясь от ненависти, выкрикнула бедуинка.
– Я разорву этим ублюдкам горло зубами! Я вырву их печень и буду танцевать с ней, подобно Хинд, вспоровшей брюхо Хамзату! Скажи, что этот путь не единственный, о могучая! Я жажду мести! Чего стоит жизнь, такой, как я - нищей и оплеванной! Я умру, но убью их! Убью! Убью! Убью!!!..
Последние слова Рабаб выкрикивала, топая ногами и задыхаясь от горячей, рвущей глотку ярости.
А когда осипла и прооралась, поняла, что Узза стоит над ней черной тенью, а вокруг мертво свистит ледяной ветер.
– Я сделаю по твоему слову, о женщина, - наконец, откликнулась богиня - ночным, холодным голосом.
– Ты отомстишь.
– Но как?..
– все еще задыхаясь от азарта ярости, воскликнула Рабаб.
– Я пошлю того, кто отомстит.
– Ангела?
– счастливо вспыхнула глазами бедуинка.
– Ангела, - кивнула высокой черной короной богиня.
– Ангела-истребителя.
Бедуинка заломила руки и со счастливой улыбкой упала на колени.
Узза коротко глянула в непроглядную темноту неба, кивнула собственным мыслям - и исчезла.
Возвращались они глухой ночью, в карван-сарае уже потушили огни - ну так, только костерок из кизяка у ворот потрескивал, а вокруг жались невольники с дешевыми копьями.
Рабаб с Залимом прошли мимо них, не оглядываясь - прямо в свой закуток с левой стороны, третья занавеска по галерее. Во дворе чернильной лужей плавала тьма, из глубокого лаза в подземный зал, где спали рабы и верблюды, доносились вздохи и усталое поревывание скотин. Бедуинка мысленно подсчитала оставшиеся дирхемы в рукаве: эх, если этот ангел задержится, деньги иссякнут, и придется съезжать вниз, к животным и чужестранцам, прямо под глаза здоровенной статуи ханаттийского бога с добрым сонным лицом и в высокой короне.
Занятая такими мыслями, она переступила одеяло, на котором обычно спал зиндж, и нырнула под занавеску. Когда Залим схватил ее сзади, Рабаб сначала не поняла, что происходит. Зиндж, тяжело дыша, повалил ее на войлок и принялся задирать платья.
– Ты что делаешь...
– допищать она не успела - лапища зинджа с силой вдавила лицо в вонючую подстилку.
А потом он стукнул ее по затылку -
чем, не видела, Залим пыхтел сзади - перевернул на спину и взгромоздился всей тушей. Широкая потная ладонь стискивала и губы, и нос, Рабаб задыхалась, мыча и обреченно постанывая. Вонзил зиндж так, что бедуинка закричала сквозь липкие толстые пальцы.Залим принялся с силой пихаться между ног, и тут за занавеской замелькали огни и закричали люди. Рабаб радостно замычала и заизвивалась, раб с руганью выпростался и принялся подыматься.
В комнатушке разом стало светло и шумно, и на лицо бедуинки пролилось что-то горячее. Из горла зинджа торчал длинный ноконечник дротика:
– Подлый раб!
Рабаб вздернули на ноги, сунули в лицо факел, содрали с плеч абайю и покрывало, жесткая рука растрепала волосы.
– Что вы...
За спину и локти сунули палку, факел по-прежнему слепил глаза и обжигал лицо. Знакомый старческий голос проблеял:
– О распутница! Ты взяла в любовники чернокожего раба! О стыд! О позор ашшаритов!
– Да как вы...
Ей хлестко ударили по губам - ладонью плашмя, не для боли, так, для порядка. И голос старшего Даримова сыночка - чтоб у тебя глаза повылезли, о Сайф!
– торжествующе загудел:
– Вот, мы с братьями и почтенный кади Сулайман ибн Харис свидетели - эта подлая, эта распутная принимала у себя черного раба за занавеской! Они любились и стонали от удовольствия!
– Подожди, о Сайф!
– рассудительно проблеял кади.
– Пусть почтенная Нузхат осмотрит эту грешную, эту простоволосую, и даст тщательное и правдивое заключение о состоянии ее фарджа!
Палку за спиной с силой поддернули, жесткая старческая ладонь шершаво скользнула под платье, вверх по бедру и принялась бесцеременно ощупывать Рабаб между ног.
Знакомый голос хозяйки караван-сарая - что же ты делаешь, о Нузхат, разве не плакали мы вместе над моими бедами...
– твердо произнес:
– Во имя Всевышнего, справедливого и не попускающего лжи! Этой женщиной занимался мужчина, причем только что!
– Развратница! Смерть прелюбодейке!
– заорали из факельного света десятки голосов, мужских и женских.
– Терпение, о правоверные!
– проблеял кади.
– Закон Али суров, но милостив к грешным! Прелюбодейку надлежит бить камнями в яме, лишь удостоверившись, что она не носит ребенка!
Негодующие вопли стали ему ответом.
– Шарийа!
– воодушевленно воскликнул Сулайман ибн Харис.
– Во имя Всевышнего, милостивого, милосердного, мы обязаны следовать заповедям веры, о ашшариты!
Разочарованное ворчание и шарканье шлепанцев по камню - толпа принялась расходиться.
– Связать ее, - уже обыденным, равнодушным голосом приказал кади.
– Нузхат, запрешь эту развратницу и скажешь, когда отойдут крови. Тогда я и велю покричать о ней - соберем народ и все сделаем. Зинджа закопайте подальше в пустыне - хотя я бы на твоем месте привалил на него большой камень, о Сайф, ведь ты остался должен этому человеку...