Кто я для тебя?
Шрифт:
— Как пожелаешь. Можешь отправляться сегодня же. Я прикажу, чтобы тебе выдали коня и не чинили препятствий. Эржебет не стала тратить времени зря: уже через час она выехала из усадьбы на крепкой гнедой кобыле. Она нещадно гнала лошадь, стараясь как можно быстрее добраться до Мукачевского замка. И во второй раз проделывая путь через свои владения, она словно повторяла все по второму кругу: снова нищие деревни, снова худые крестьяне с обреченностью во взгляде. Как будто за годы, пока она была свободной, ничего и не изменилось. И по мере приближения к замку в душе Эржебет назревали сомнения, она вспоминала, как тяжело ей было в эти годы. А ведь следовало учесть, что тогда еще Родерих не обрушил на нее всю мощь своих войск. Теперь она задумалась, сможет ли выстоять, одновременно отбивая его атаки и пытаясь управлять страной. И даже если она вырвет независимость,
— Госпожа Эржебет! — При виде ее Ракоци чуть не расплакался. — Мы думали, вы погибли!
— Страну не так-то легко убить. — Эржебет криво улыбнулась, дружески обнимая его.
— Слава Всевышнему, с вами все в порядке. — Князь отступил от нее на шаг, окинул взволнованным взглядом.
— Но что же с вами случилось? Ваша одежда вся в пыли, вы такая бледная и осунувшаяся.
— Я попала в плен к австриякам, — коротко ответила Эржебет. — А как дела у вас? Родерих сообщил мне, что мы проиграли сражение…
— Увы… Как только вы упали с коня, люди перестали видеть знамя и запаниковали, пошел слух, что вы погибли… И тогда наши воины обратились в бегство. — В голосе Ракоци звучала обида и разочарование. Он сжал кулаки и с надеждой взглянул на Эржебет. — Но теперь, когда вы снова с нами, госпожа, я уверен, мы покажем австриякам настоящую силу Венгрии! А вот сама Эржебет была не слишком в этом уверена.
— Пока я была в плену, Родерих сделал мне одно предложение… И она пересказала князю весь разговор.
— Ни за что! — гневно выкрикнул Ракоци, как только она замолчала. — Что он о себе возомнил! Издевался над нашей страной, как хотел, а теперь, видите ли, решил явить милость! Нам не нужны его подачки, госпожа Эржебет! Мы сами отвоюем свои права, а не получим их с чьего-то позволения!
Пока Эржебет вслушивалась в его вдохновенную речь, в голову закралась мысль, что Ракоци настолько поглощен духом освободительной войны, что совсем потерял чувство реальности и трезвый взгляд на вещи. Но Эржебет решила продолжить борьбу и потерпела еще одно поражение, которое только усилило охватившее ее ощущение безысходности. Дела с управлением страной все так же не ладились, Родерих подтягивал войска, медленно, но верно возвращая земли Эржебет в состав Империи. Ракоци все еще храбрился, уповал на поддержку извне, но Франциск денег больше не присылал. И только Гилберт настойчиво предлагал помощь, но Эржебет понимала, что как бы он ни бахвалился, он лишь маленькое герцогство с кучей своих проблем, с агрессивными соседями под боком. Ей не хотелось, чтобы он отдавал ей последнее, в ущерб себе. Да и ее гордость никуда не делась. Нет. Она должна сама справиться со всем, не может же она вечно полагаться на чью-то помощь. Но с каждым днем становилось все тяжелее.
Перед очередным сражением Родерих прислал ей письмо, в котором подтверждал свои предложения, если она пойдет на мир. Ночью перед боем Эржебет долго сидела в своей палатке, буравила взглядом бумагу, исписанную аккуратными буквами. К утру она приняла решение и отдала приказ своим войскам сдаваться…
— Я рад, что ты прислушалась к голосу разума, Эржебет. — Родерих не скрывал довольной улыбки, протягивая ей договор, подписание которого должно было ознаменовать их новый союз. Эржебет промолчала. Радости она не испытывала, в душе были лишь сожаление, покорность судьбе и бесконечная усталость. Ракоци так и не принял ее выбор, назвал предательницей и бежал из страны, хотя Родерих обещал ему помилование.
«Предательница… Кто знает». Но Эржебет считала, что поступает правильно. Она приняла лучшее решение, чтобы спасти своих людей, свою землю. Она окунула перо в чернильницу и уже собралась поставить свою подпись под договором.
— Да, кстати, — произнес Родерих, словно только что вспомнил. — Совсем забыл упомянуть одно условие. Я не собираюсь никак ограничивать тебя в передвижениях, но есть один момент… Я настаиваю, чтобы ты больше не контактировала с Байльшмидтом.
Эржебет замерла, подняла на него недоуменный
взгляд.— Почему это? Что еще за дурацкое условие? — Она была слишком удивлена, чтобы придерживаться вежливых оборотов. — Да еще так неожиданно.
Родерих поджал губы, на секунду задумался.
— Скажем так, я считаю, что он плетет против меня заговор и может использовать тебя. К тому же тебе не стоит марать себя общением со всякими недостранами. «Чтобы он на меня дурно не влиял и не подстрекал к мятежу», — закончила фразу Эржебет. Ее уверенность поколебалась. От мысли, что она больше никогда не увидит Гилберта, защемило в груди. Променять их дружбу на уступки Родериха — к своему стыду она поняла, что ощущает это гораздо большим предательством, чем то, в котором обвинил ее Ракоци. Эржебет никак не могла решиться, перо застыло над бумагой, с острого кончика медленно-медленно упала иссиня-черная капля…
— Эржебет, в чем дело? — Родерих вскинул бровь. — Неужели ваши отношения с Байльшмидтом так важны? Кто он для тебя? Вы близкие друзья? Или… Он не договорил и быстро отвел взгляд. Эржебет ощутила, как его слова свежим ветром пронеслись в ее сознании, рассеяли туман. Впервые за столетия она ясно и четко задала себе вопрос: кто же для нее Гилберт? «Друг?» Нет, это звучало как-то неправильно, недостаточно полно отражало все те чувства, что она к нему испытывала. «Тогда… Л… Любимый?» — даже про себя она не смогла четко произнести это слово. И тут же бросилась отрицать. «Нет, нет, какая еще любовь! Мы ведь друзья, друзья… Старые-старые друзья, самые лучшие! Притершиеся друг к другу, понимающие с полуслова, полувзгляда. Такие существа как мы вообще не способны испытывать человеческие привязанности, вроде любви. Дружба единственное, что нам доступно. Друзья… Могу ли я ради этой дружбы, ради Гила, поступиться благом своей страны?»
— Эржебет, с тобой все в порядке? — Обеспокоенный голос Родериха прорвался сквозь ее мысли. И Эржебет поняла, что неизвестно сколько стоит, точно соляная статуя, и буравит взглядом документ, а на том месте, где должна быть ее подпись, уже растеклась большая клякса. — Эржебет, только не говори, что ты передумала… Неужели из-за Байльшмидта? Я даже не ожидал, что такое простое условие поставит тебя в тупик. Что ж, если ты не хочешь заключать договор, мне придется…
— Нет, герр Родерих, я не передумала. «Прости, Гил». Росчерк пера — и вот их отношения разрывают большие черные буквы.
Гилберт сидел в кабинете и невидящим взглядом смотрел на письмо от своего посла в Вене. «Войска бунтовщиков сложили оружие. Венгрия и Австрия подписали мирный договор». Он перечитывал эту фразу столько раз, что, казалось, она была выжжена в его разуме огненными буквами. «Как же так, Лизхен? Как же так? — спрашивал Гилберт то ли Эржебет, то ли сам себя. — Ведь все было хорошо. Ты же писала, что справляешься, отказывалась от моей помощи. И вдруг… Почему ты сдалась?!» Очередное ее поражение он переживал едва ли не тяжелее, чем любое из своих. Знать, что Эржебет проиграла, что она снова стала прислугой… почти добровольно, когда шансы еще оставались!.. было невыносимо. На самом деле за все десять лет, пока она сражалась за свою свободу, Гилберт едва ли не каждый день порывался повести ей на помощь войска. Уж вместе они бы точно расколошматили Родериха. Но… «Казна пустеет, господин Пруссия…» «Мы должны сохранять видимую лояльность Вене! Одно дело тайно помогать венграм, а другое — вести армию против Австрии…» «Скажу вам честно, мой господин, мы не готовы к большой войне…» Да еще и чума, внезапно обрушившаяся на земли Гилберта как раз в самый разгар восстания. Казалось, сама судьба противится тому, чтобы они с Эржебет воссоединились. «Какой-то злой рок, не иначе». Гилберт выругался, смял письмо и, бросив в его в камин, вышел из комнаты. В конюшне он оседлал коня и отправился в поместье Родериха. Несмотря ни на что, он должен был увидеть Эржебет. Хотя бы для того, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.
Посол писал, что Родерих великодушно простил всех участников восстания, но кто знает, что на деле могло твориться за дверями усадьбы. И вот, после нескольких суток почти непрерывной скачки, Гилберт пробрался в поместье и, дойдя до дома, заглянул в окно кухни. «Если Родди действительно не стал наказывать Лизхен, то с этого скупердяя станется сразу же впрячь ее в работу, чтобы времени не терять. Наверняка она сейчас уже драит кастрюли». Но его ожидания не оправдались: в комнате была лишь Аличе, старательно подметавшая пол и напевавшая какую-то песню.