Кто я для тебя?
Шрифт:
— Мне казалось, что мы обсудили этот вопрос еще в первый твой день здесь. «Ладно, попробуем для начала немного схитрить…»
— Я отлично помню о нашем соглашении, герр Родерих. Но я так давно не была в своих владениях. Я скучаю по привольным зеленым степям, по Дунаю. Эржебет постаралась добавить в голос грусть, и ей даже не пришлось особо притворяться, она действительно тосковала по родным краям. — Позвольте мне хотя бы ненадолго наведаться в мои земли. Уверена, Аличе сможет некоторое время справляться без меня, если я оставлю ей подробные инструкции…
— Исключено! — сказал Родерих, как отрезал. — Я не могу тебя отпустить. На тебе держится все хозяйство! Ты прекрасная горничная, и без тебя эта нерадивая девчонка тут все разнесет, а другие слуги совсем распоясаются. Нет, нет и еще раз нет. Пока у меня не появится еще одной столь же расторопной служанки, ты не покинешь особняк. Родерих был скуп на похвалу, и в любое другое время
— Герр, а только ли в моей незаменимости дело? — Она нехорошо прищурилась. — Или, может быть, вы просто не хотите, чтобы я что-то увидела… Например, беззакония, которые творят ваши чиновники на моих землях!
— С чего ты взяла, что там творятся беззакония? — Родерих, казалось, возмутился совершенно искренне, но Эржебет не спешила ему верить и продолжала гнуть свое. — Слухи всякие ходят. — Она неопределенно пожала плечами. — Я, конечно, не могу покидать пределы усадьбы, но заткнуть уши и закрыть глаза я тоже не в состоянии. До меня доходили кое-какие новости, сплетни… О жестокой резне, которую вы учинили над моими людьми в городке Пряшеве. И о непомерных налогах с крестьян… Лицо Родериха мгновенно обратилось в каменную, ничего не выражающую маску.
— То, как я управляю твоими землями, тебя не касается, Эржебет. Это мы тоже обсуждали, удивительно, что мне приходится тебе напоминать. Я считаю тебя достаточно разумной девушкой. И не забывчивой. «Охо, тонко намекаем? Будь умной девочкой, не лезь в эти дела, так, что ли? Уж прости, видимо я не такая умная, как ты думаешь».
— С памятью у меня все в порядке. Я думала, что вы, герр, прекрасно управляете моими землями, они процветают под вашей рукой. А судя по недавно дошедшим до меня слухам, все с точностью до наоборот…
— Эржебет, я не желаю это обсуждать, — с нажимом произнес Родерих. — Возвращайся, пожалуйста, к работе. Между прочим, ты отвлекла меня от ознакомления с очень важным дипломатическим письмом. Родерих демонстративно подхватил со стола какую-то бумагу и углубился в чтение, давая понять, что аудиенция окончена.
«В кои-то веки ты был прав, Гил. Разговоры тут бесполезны». Эржебет развернулась на каблуках и вышла за дверь, не отказав себе в удовольствии громко хлопнуть ей на прощание. «Что ж, Родерих, раз ты не хочешь по-хорошему, будет по-плохому!» — мысленно пригрозила она. Пламя гнева вспыхнуло в ее душе, выжигая поселившийся там страх, выгоняя его из уютного гнездышка. Теперь Эржебет во что бы то ни стало собиралась проверить правдивость слов Ракоци. И если он действительно не соврал, она лично поведет своих людей на войну.
Гилберт уезжал из усадьбы в самом скверном расположении духа.
«Черт, Лизхен, да что же с тобой такое? Раньше ведь ты, не задумываясь, пошла и разбила бы Родди очки, а теперь…» Гилберт заметил в Эржебет тревожные изменения еще в первую встречу после ее возвращения из Стамбула, но тогда он утешил себя тем, что ему лишь показалось. В конце концов, они так давно не виделись. Но с каждым днем он все больше понимал, что не ошибся. Эржебет уже не была той, привычной ему Лизхен — сильной, смелой, гордой. Дерзкий огонек в зеленых глазах потух, а вместо него пришла покорность. Гилберт ненавидел это ее смирение, спокойное принятие своей судьбы вечной служанки. Хотелось схватить ее за плечи, как следует встряхнуть, заорать: «Борись, Лизхен! Не сдавайся! Ты ведь на самом деле не такая!» Он мечтал снова увидеть пламя в ее глазах, то самое пламя, которое покорило его. И он старался изо всех сил, упорно пытаясь уговорить ее выступить против Родериха. А она так же упорно отказывалась, не желая бороться за свою свободу. Но в остальном она оставалась прежней Эржебет, все та же теплая улыбка или ехидная усмешка, грубоватые шуточки и рассудительность. Временами Гилберту казалось, что ничего и не изменилось, он — снова амбициозный, еще не побитый жизнью рыцарь, она — правительница сильнейшего королевства Восточной Европы. Но затем она говорила тусклым голосом «герр Родерих, то-то и то-то», а в глазах опять это проклятое смирение! В такие моменты Гилберт мечтал пойти и немедленно придушить Родериха. И не только за то, что он делал из воительницы Эржебет безропотную горничную. Гилберта доводила до белого каления одна только мысль, что рядом с Эржебет находится какой-то мужчина. Хоть он и догадывался, что Родериха она совершенно не волнует как женщина, это не имело значения. Главное — его Лизхен принадлежит другому. Вынуждена выполнять чьи-то прихоти, подчиняться…
Чувство собственничества, которое всегда жило в нем и особо громко заговорило о себе после того памятного дня в Стамбуле, теперь не давало Гилберту покоя. Его настойчиво преследовала одна и та же мысль: Эржебет должна снова стать собой и
безраздельно принадлежать лишь ему одному. Дружеская привязанность, соперничество, страсть, теплая нежность, восхищение — все смешалось в душе в бурлящее зелье. Он не мог, да и не хотел разбираться в своих чувствах. Он просто усвоил для себя один факт: Эржебет должна быть с ним, — и пытался претворить это желание в жизнь. Как только Гилберта отпускали государственные и военные дела, он тотчас спешил к ней. Пролетал весь путь от Берлина до Вены как на крыльях. Иногда, когда выдавалось много свободного времени, он останавливался в гостинице в городе и наведывался к Эржебет каждый день. Ему действительно просто нравилось быть с ней рядом, разговаривать, смеяться и дурачиться. И бушевавшее в нем пламя страсти превращалось в такие моменты в мягкий, ласковый огонек, который греет, а не опаляет. Но все же иногда он не мог сдержаться. Вот, например, сегодня. Гилберт вспомнил, как Эржебет смотрела на него. Такого взгляда он у нее еще никогда не видел, жадного, сладострастного. При одном только воспоминании низ живота отдавался ноющей болью… А когда она провела рукой по его груди, ему показалось, что он взорвется. В этот момент он мог думать лишь о том, как повалить ее на землю, выплеснуть на нее всю страсть и сделать своей в том особом, первозданном смысле. Благо, вовремя (или совсем не вовремя?) появился Ракоци.Воспоминания о рассказе князя остудили распаленного Гилберта. «Лизхен, неужели даже это не сможет тебя расшевелить? Вырвать из этого мерзкого смиренного состояния?» — Он раздосадовано вздохнул. Гилберт вернулся в Берлин, где на него навалились повседневные заботы. Но он не мог думать о делах, все его мысли были поглощены Эржебет. И как только он узнал, что Родерих прибыл в Вену, то тут же отправился в усадьбу, хотя это было весьма рискованно. Обычно Гилберт старался не появляться там, когда хозяин был дома, он опасался с ним пересекаться, догадываясь, что чопорный аристократ вряд ли будет рад видеть его в своих владениях. Гилберт отлично знал, что Родерих ни во что его не ставит, считает выскочкой и невеждой. «Из грязи в князи», «недострана» — сплетни услужливо донесли до него эти высказывания. К тому же у них уже не раз возникали споры из-за разных территорий, пока сводившиеся лишь к препирательствам дипломатов, но Гилберт нутром чуял — скоро ему придется скрестить с Родерихом клинки. И ждал этого с нетерпением, желая втоптать соперника в грязь и наглядно продемонстрировать, что бывает с теми, кто смеет покушаться на его собственность… Но пока Гилберт вынужден был придержать свой пыл. Прошедшие годы многому его научили, и в первую очередь тому, что прежде чем напасть, следует тщательно все взвесить и собрать силы. Иначе будет второй Грюнвальд. Сейчас же он решил наплевать на осторожность, ему не терпелось узнать, чем же закончился разговор Эржебет с ее хозяином. «Зуб даю, ничем хорошим!»
Добравшись до усадьбы, Гилберт, как обычно, привязал коня к дереву на краю обширного парка, пробрался через старую живую изгородь и отправился на поиски Эржебет. Она обнаружилась во дворе возле кухни, где были разбиты грядки с травами и овощами — Эржебет с остервенением выдергивала сорняки.
— И как прошла душещипательная беседа с Жутким Тираном Родди? — не без ехидства спросил Гилберт.
— Да пошел он… — рыкнула Эржебет, отбрасывая клочки травы и поднимаясь на ноги. — Вчера я с ним поговорила, и он с каменной мордой заявил, что «то, как я управляю твоими землями, тебя не касается». Она передразнила ледяной тон Родериха и раздраженно сплюнула.
— Вот, теперь-то ты убедилась, что разговоры бесполезны? — Гилберт довольно ухмыльнулся.
— Убедилась. — Эржебет мрачно кивнула. — Я собираюсь отправиться в свои владения и увидеть, что там творится на самом деле.
— Кстати, я навел справки. Подключил своих послов при венском дворе… Похоже, резня протестантов действительно была. Правда, об этом стараются особо не распространяться, но шило в мешке не утаишь…
У Гилберта перехватило дыхание — в этот момент в глазах Эржебет сверкнуло пламя. Пока еще вспыхнуло лишь на краткий миг, но это был тот самый огонь, который он так жаждал увидеть вновь.
— Если это действительно правда, Родерих отплатит мне за все. — В голосе Эржебет послышалась угроза, и по коже Гилберта даже пробежал холодок. — Послезавтра он уедет в Вену, вот тогда-то я и смогу беспрепятственно убежать. Пока этот придира дома, он ведь за нами с Аличе внимательно следит, работу проверяет, распоряжение раздает. Он сразу заметит, что я пропала, и забьет тревогу, когда я еще не успею отъехать далеко от усадьбы.
— Отлично. Тогда как только доберешься до замка Ракоци или куда ты там собираешься, дай мне знать. Я пришлю тебе несколько отрядов из своих людей, оружие, про… Эржебет вдруг побледнела и прикрыла ему рот рукой. Гилберт вопросительно взглянул на нее, заметил, что она смотрит ему за спину, и быстро обернулся. Дверь, ведущая из кухни во двор, была открыта, и на пороге стоял Родерих.