Чтение онлайн

Возникшая в его воображении картина была настолько восхитительной, что у Льюберта слегка порозовели щеки. Он спустил с кровати ноги и завертел головой, как молодой сокол, с которого ловчие слишком рано сняли клобучок.

Ну сколько можно ждать, получит он сегодня, наконец, свою одежду?…

Завтракать было уже некогда, так что Льюберт ограничился тем, что сделал несколько глотков из кубка с горячим оремисом и отломил кусочек булки. Под окнами уже стоял оседланный Гранит, выведенный из конюшен, и Дарнторну оставалось только сбежать вниз по лестнице, дожевывая сдобу на ходу, и с привычной легкостью взлететь в седло. Слуга даже не шевельнулся, чтобы придержать молодому господину стремя – всем было известно то, что Льюберт не нуждался в помощи. Он ездил верхом чуть ли не с самого рождения, во всяком случае, первые детские воспоминания Дарнторна касались именно того, как отец со смехом принимает его с рук служанки и сажает впереди себя в седло, а потом они с оглушительным

грохотом проезжают по деревянному подъемному мосту Торнхэйла. Года в три-четыре Льюберт уже ездил сам, под наблюдением кого-то из своих наставников – сейчас Дарнторн уже не помнил ни лица, ни имени того мужчины. Лет в шесть отец подарил ему коня и Льюберт получил возможность ездить, где ему угодно. Он скакал по полям и по лесным тропинкам, где ветви деревьев опускались над землей так низко, что ему приходилось свешиваться с седла, прижимаясь к взмокшей шее мерина. Он с гиканьем проносился через ближайшую к замку деревню или заставлял коня пританцовывать и гарцевать на зависть всем оруженосцам и пажам Торнхэйла, смотревшим на запыленного и встрепанного сына лорда, как на сверхъестественное существо, лесного фэйра в человеческом обличье. А потом, уже в Адели, поселившись в доме дяди, Льюберт полюбил выезжать из города и гнать коня вперед по бездорожью, чтобы свист в ушах и ощущение бешеной скорости хотя бы ненадолго отвлекало его от воспоминаний об отце и о толпе народа на Имперской площади, вернее, о тупом и скотском любопытстве, с которым эти люди пялились на главарей восстания, приговоренных к казни. Льюберт так их ненавидел, что убил бы каждого собственноручно – если бы, конечно, мог. Нередко, доскакав до края леса, он соскальзывал с седла и, уткнувшись носом в теплое плечо Гранита, плакал от бессильного отчаяния и от злости. Ему было десять лет, и, кроме этого гнедого жеребца, смотревшего на него, как Льюберту мерещилось тогда, с непостижимым понимаем, у Дарнторна не оставалось никого, кому он мог доверить свое горе.

Может быть, именно поэтому, хотя в его распоряжении находились все лошади с конюшен дяди, кроме разве что любимицы лорда Дарнторна, вороной кобылы Ленточки, Льюберт предпочитал Гранита, а других брал только для того, чтобы покрасоваться в Академии или подразнить аристократов, прямо-таки зеленеющих от злости, когда Дарнторн-младший то и дело появлялся в Верхнем городе на новой лошади, причем такой, какую они бы смогли купить, только заложив ростовщикам свой дом в столице. Впрочем, даже в том, чтобы лишний раз подчеркнуть богатство рода Дарнторнов, Граниту было мало равных. "Пятнадцать поколений предков – больше, чем у правящего Императора" – смеялся продавец, прекрасно знавший, что Дарнторну эта шутка не покажется крамольной. И понимавший, что лорд Бейнор, знавший толк в хороших лошадях, не сможет пройти мимо этого коня. Определенно, лучшего образчика дорийской островной породы нужно было просто не найти. Дорийцев чаще покупали для охоты и парадных выездов, но Гранит был выше и сильнее большинства своих собратьев и годился для любого дела, будь то дальний переход, турнир или война.

Да, это был прекрасный конь.

Льюберт с удовольствием представил, как через три-четыре дня отправятся на нем в Эрхейм. Вот интересно – а какой конь будет у "дан-Энрикса"? – подумал он чуть ли не с жалостью. Льюберт не знал, что у его соперника есть деньги, но зато ему было известно, что Лакон оплачивает все необходимые расходы самых бедных из своих учеников. Значит, и за содержание коня для Пастуха заплатит Академия. Можно себе представить, что это будет за конь… какой-нибудь тяжеловоз, которому, как и самому Риксу, на роду было написано ходить за плугом. Впрочем, вряд ли Рикс когда-нибудь сидел в седле – ну разве что на муле или лошаке – или на ком они там ездили в своем вонючем захолустье… Дарнторн слышал краем уха, будто мастер Хлорд заранее побеспокоился о том, чтобы Пастух учился верховой езде в компании своих друзей и Дарла, но, конечно, месяца занятий слишком мало для того, чтобы стать наездником, достойным Академии. А значит, уже очень скоро, когда они будут жить в Эрхейме, можно будет насладиться видом Пастуха, болтающегося в седле, будто мешок с навозом.

Льюберт улыбнулся, выезжая со двора.

Сосредоточенно нахмурившись и посасывая кончик стилоса, будто заправский скриба, Арклесс нацарапал на табличке еще несколько цифр и в раздражении перечеркнул написанное. Нет, опять не то. Димар пристроился в оконной нише, где было светлее, чем в холле. Аркмор перестраивался дважды и считался более благоустроенным, чем три другие помещения Лакона, потому-то, может быть, два из трех наиболее влиятельных старших Наставников Лакона – Элпин и Вардос – и обосновались именно в Восточной башне. Но для письменных занятий общий зал Аркмора все же был не самым подходящим местом. Особенно в шестом часу утра.

Все остальные обитатели Восточной башни еще спали. От окна немилосердно дуло, и Димар слегка завидовал своим товарищам, спокойно досыпавшим наверху. Сам он встал пораньше, потому что накануне вечером в очередной раз

был в особняке Ральгерда Аденора вместе с Криксом, и задания по исчислениям даже не открывал. Сейчас он стер первоначальное решение тупым концом стилоса и снова заскользил глазами по задаче.

Тот, кто хотел ладить с мастером Вардосом, должен был ладить с математикой. Наставник полагал, что это главная из всех наук. Возможно, именно из-за такого отношения ученики мастера Вардоса всегда опережали остальных по астрономии, музыке и геометрии. К риторике Наставник относился более прохладно, а уж философию, изящные искусства и ораторское дело просто презирал. Дарл однажды слышал, как он говорил Ратенну, что на старших курсах следовало бы не заниматься этим пустословием, а тщательнее повторять имперские законы и землеустроение.

Димар не вполне разделял эту точку зрения, но зато прекрасно понял, как извлечь из нее пользу, и с тех пор неизменно оставался любимчиком мастера Вардоса. Он не жалел себя на тренировочной площадке, был безукоризненно почтителен с Наставником и оставался первым в исчислительных науках. Это было трудно, но зато благоволивший к нему мастер знать не знал, что его идеальный ученик еженедельно нарушает больше правил, чем все остальные мальчики в отряде, вместе взятые.

– Эй, доброе утро! – громко и отчетливо произнес кто-то в тишине пустого холла. Фразу завершил смешок.

Арклесс вскинул голову и чуть не выронил табличку, обнаружив стоящего в двух шагах от него "дан-Энрикса". Видимо, младший лаконец только что поднялся и, готовясь нанести визит в чужую башню, привел себя в порядок тщательнее, чем обычно. Во всяком случае, волнистые темные волосы южанина на этот раз лежали ровнее, чем всегда, а рукава мешковатой рубашки, в другое время кое-как подвернутые до локтей, на этот раз были заправлены в кожаные наручи. Крикс стоял у окна, откинув голову назад, и весело смотрел на Арклесса, радуясь, должно быть, что ему удалось застать того врасплох.

– Ты что тут делаешь? – опомнился Димар. – Совсем с ума сошел? Ученикам запрещено покидать свои башни до подъема.

– Да брось, никто меня не видел, – повел плечом "дан-Энрикс". – У меня для тебя новость, вот я и пришел. Хлорд вчера вечером спросил, как продвигаются мои занятия по верховой езде. Он сомневается, что я готов к занятиям в Эрхейме. Я объяснил, что ты мне помогаешь, и что я, скорее всего, справлюсь. Тогда Хлорд совсем освободил меня от тренировок и велел получше подготовиться к поездке. Ну что, станешь ты и дальше утверждать, что вашему отряду больше повезло с Наставником?…

Этот спор они вели уже не первый день, и Арклесс уступать не собирался. Вот и сейчас он возразил:

– Я знаю, ты не любишь Вардоса, но это еще не значит, что…

– Ты слушай дальше, – перебил дан-Энрикс, усмехаясь. – Я сказал, что мы обычно ездим в лес с тобой и с Юлианом. Тогда Хлорд пообещал, что он поговорит с твоим Наставником, чтобы тот разрешил тебе поехать с нами. Лэра мастер тоже отпустит, а ты сможешь быть за старшего… Сам знаешь, новичков не выпускают в город без присмотра. А потом, уже перед тушением огней, Хлорд отозвал меня в сторонку и сказал, что Вардос согласился. Я не представляю, как наш мастер его уломал, тем более что они, кажется, не очень ладят, но, как бы там ни было, на следующие три дня ты сам себе хозяин! И скажи спасибо Хлорду.

Дарл присвистнул.

– Ну и ну! Впервые слышу, чтобы Вардос освободил кого-то от занятий на три дня без уважительной причины. Ваш наставник просто гений, если он сумел его уговорить.

– Ну, а я тебе о чем? – сощурил свои странные зеленоватые глаза "дан-Энрикс". – Конечно, гений. Да и вообще, Хлорд – самый лучший мастер в Академии. Теперь, надеюсь, ты не станешь с этим спорить. А пока бросай свою табличку и пошли, разбудим Лэра с Марком. Они еще спали, когда я ушел.

Арклесс качнул головой.

– Не забывай, что я должен дождаться, пока Вардос сам меня отпустит. И будет гораздо лучше, если он не будет знать, что ты успел побывать здесь еще до подъема. Кстати, как ты проскользнул мимо дозорных?

– …Да уж, в самом деле, как?

Голос, задавший последний вопрос, не принадлежал лаконцу. Собственно, этот рычащий, грубый голос вообще трудно было спутать с чем-нибудь другим. Дарл поспешно соскользнул с подоконника и вытянулся, словно новобранец из казарм у Северных ворот. Крикс быстро обернулся и, увидев двух мужчин, одетых в темную одежду менторов, зеркально повторил движение приятеля. У первого из мастеров, спустившихся в холл, было квадратное лицо, почти совсем седая борода и могучее телосложение, которому как нельзя более соответствовал тот низкий, хриплый рык, который слышали лаконцы. Вообще мастер Ратенн чем-то напоминал большого бурого медведя-шатуна, разбуженного неосторожными охотниками и вылезшего из своей берлоги в самом скверном настроении. Свалявшуюся шкуру заменяла всклоченная борода, а вот реветь старший Наставник мог получше всякого медведя. Второй наставник выглядел менее грозно. Пожилой, худощавый и казавшийся на удивление миниатюрным по сравнению с Ратенном, мастер Элпин смотрел на нарушителей скорее с осуждением, чем с гневом. Элпин вообще нечасто горячился.