Истинное имя
Шрифт:
Как бы там ни было, но своей цели Рикс добился. Последние дни наставник явно выделял его среди других. Он чаще подзывал его к себе, заглядывал в табличку, что-то поправлял и комментировал. Слушая Хайнрика, "дан-Энрикс" – лицемер! – сосредоточенно кивал, разыгрывая паиньку. Неплохо для ученика, который чуть каждый день получает от мастера Хлорда новые взыскания и тратит вечера то на уборку, то на отмывание котлов на кухне, то на переписывание какой-то ерунды из свода правил Академии! Причин для наказаний было множество. То Пастух слишком дерзко улыбался, когда мастер Вардос сделал ему замечание. То опоздал к тушению огней. То вышел в город с этим своим другом, как там его? С Димаром, кажется. К сожалению, ни одна из этих причин не была достаточно серьезной, чтобы за нее нахального южанина могли бы исключить из Академии. Поэтому и сам Пастух, и большинство его друзей смотрели на взыскания довольно легкомысленно.
Если завтракал и ужинал Дарнторн обычно дома, то вот обедал он в общей столовой,
В общем, Дарнторн понимал, что жизнь "дан-Энрикса" в Лаконе ну никак нельзя назвать невыносимой. Со стороны казалось, что его обидчик благоденствует, в то время как самому Льюберту каждый день в учебы приносил все новые причины для раздражения. Наблюдая, как "дан-Энрикс" в окружении своих приятелей идет – точнее, шествует – по галереям Академии, Льюберт испытывал почти что непреодолимое желание догнать южанина и дать ему пинка. Но если избиения на тренировках Рикс переносил стоически, то после такого он, пожалуй, все-таки полез бы в драку. А Дарнторн ни в коем случае не согласился бы еще раз драться с Риксом при свидетелях. Да, собственно, и без свидетелей, пожалуй, тоже.
Льюберт приподнялся на кровати, в первый раз задумавшись, не притвориться ли ему больным, чтобы совсем не ехать в Академию. Тем более, что Дарнторн в самом деле выглядел и чувствовал себя неважно. Накануне он засиделся допоздна у Фавера Фессельда и вернулся уже к ночи, а потом еще не меньше двух часов возился с соколами и борзыми лорда Бейнора, которые, казалось, были сильно удивлены его вниманием в столь поздний час. Слугу, тактично намекнувшего, что молодому господину пора бы ложиться спать, Льюберт, бывший вчера вечером особенно не в духе, осадил так, что тот больше не осмеливался делать ему замечаний. В глубине души Дарнторн уже раскаивался в том, что не послушал данного ему совета, потому что этим утром спать ему хотелось до головокружения. А если вспомнить, что в Лаконе его ждал Пастух, то мысль изобразить серьезное недомогание и не появляться в Академии казалась более чем соблазнительной.
И все-таки по зрелом размышлении пришлось от нее отказаться. Во-первых, управляющий бы непременно вызвал к нему лекаря… В домашние врачи лорд Бейнор выбрал дурака и шарлатана, истинную цену которому его племянник знал гораздо лучше, чем сам лорд. Так что Льюберт ни капли не боялся, что его разоблачат. Зато у дядиного лекаря была одна довольно неприятная особенность – не доверяя ни традиционным лекарствам, изготовленным гильдией Травников, ни уж тем более загадочным эссенциям и мазям, составляемым его известным конкурентом, Рам Ашадом, этот ученый муж важно цитировал трактаты, где причиной всех болезней называли загустевшую, испорченную кровь, потому и лечил больных по большей части именно кровопусканиями. А Льюберту совсем не улыбалось вместо временной и быстропроходящей слабости от недосыпа пролежать в постели несколько дней с настоящей слабостью, вызванной потерей крови, как это уже бывало раньше в результате хитроумного "лечения". Кроме того, в последние дни Лакон бурлил в предвкушении поездки в Деревянную крепость, куда должны были выехать три младших отряда. Для учеников мастера Хлорда это было первое за время их учебы посещение Эрхейма, как иначе называли замок на холме, но все новички уже успели разузнать, что эта крепость используется мастерами для тренировок по конному бою, проводить которые в столице было невозможно, и что все ученики Лакона выезжают туда трижды в год, живя там в общей сложности столько же времени, сколько в Адели. Там же они приобретали опыт того, как разбивать военный лагерь, как руководить отрядом в незнакомой местности, как строить переправы через реки и тому подобное. В остальное время они ездили охотиться, играли в "Три штандарта" и, что было для учеников особенно заманчивым, могли хоть на время позабыть о чтении и ежедневной утомительной зубрежке. Старшие, правда, предупреждали, что большого облегчения тут нет – наоборот, стоит вернуться в Академию, и все наставники набрасываются на приехавших из крепости учеников, как оводы.
"А почему как оводы?" – наивно спросил Грейд у Синто, просвещавшего на эту тему Льюберта и трех его друзей. "Да потому что кровососы" – безапелляционно отозвался рыжий Миэльвитт. Он зловещим тоном сообщил, что все проверки знаний, сваливающиеся на головы лаконцев, чаще всего приходятся на первые дни после их приезда из Эрхейма. А на всех
тех, кто не справляется с проверкой, сразу же наваливается куча дополнительных заданий, отнимающих последние свободные часы. Но Льюберт и его друзья пока что больше думали о Деревянной крепости, чем о работе, ожидающей их после возвращения в Лакон. И точно так поступали остальные.Так что заболеть теперь, когда до ожидаемого с таким нетерпением отъезда оставалось всего несколько дней, было совсем некстати.
Зевнув в последний раз, Льюберт спустил с кровати ноги и, угрюмо посмотрев на управляющего, махнул рукой.
– Все, я проснулся. Ты свободен. Вели принести сюда оремиса, а заодно пришли кого-нибудь меня одеть.
– Сию минуту, господин Дарнторн, – ответил домоуправитель, выходя из спальни так поспешно, словно опасался, что племянник лорда передумает и все-таки откажется вставать.
Но Льюберт уже справился с сонливостью, и, поджав ноги под себя, чтобы до них не достал тянувшийся от мраморного пола холод, скользил безразличным взглядом по большой и светлой комнате, служившей ему спальней. Многие из его сверстников позеленели бы от зависти, если бы увидели его ковры, развешенные по стенам кинжалы и охотничьи трофеи, но особенно – оружие, заказанное лордом Бейнором для своего племянника: миниатюрную кольчугу и чеканный панцирь наподобие тех, которые предпочитали всем другим доспехам щеголи на Островах, а также шлем и наручи с серебряной насечкой. Весь комплект до мельчайшей подробности вопроизводил турнирную экипировку знаменитого Аттала Агертейла, в котором самый изящный из ныне живущих вельмож блистал в столице прошлой осенью – с той только разницей, что этот доспех был сделан так, чтобы прийтись по росту двенадцатилетнему мальчику. Сам Льюберт относился к своему богатству со спокойным удовлетворением, считая, что оно вполне приличествует его происхождению и тому положению, которое он когда-нибудь займет в Совете Лордов. Наибольшую гордость вызывало в нем не обладание этими недоступными большинству его сверстников вещами, а шкуры зверей, добытых им (ну ладно, пусть не им одним) в те дни, когда лорд Бейнор брал его с собой на охоту. И, безусловно, щит с гербом Дарнторнов – черный вставший на дыбы единорог на белом поле. Боевой щит Дарнторнов выглядел и того проще: белый щит, пересеченный наискось широкой черной полосой. Большинство рыцарских эмблем Легелиона выглядело куда вычурнее, но Льюберт хорошо знал цену замысловатости в геральдике. Отец еще в далеком детстве научил его гордиться символом их рода, объяснив, что простота герба – самое верное свидетельство древности родового имени. Вот у дан-Энриксов – ну то есть настоящих, а то за последние недели это имя чаще всего поминалось в связи с энонийским выскочкой – герб тоже отличался простой. Но был, по мнению отца, слишком претенциозен. Легко представить, как много полагал о себе Энрикс, первым догадавшийся изобразить ликующее бело-золотое солнце на синем поле. А после того, как Альды сделали воителя из Леда Императором, тот и вовсе написал на своем геральдическом щите девиз – "Несущий солнце". Не сразу и поймешь, что это: дерзкий каламбур или же подлинная вера в собственную избранность.
Тех, _настоящих_ Риксов, Льюберт тоже ненавидел. За отца, которому Валларикс швырнул в лицо свое помилование, заставив заплатить за это страшным унижением. И за деда, который, по рассказам дяди, умер в дни, когда воиска Наорикса разоряли его земли, продвигаясь к замку. И за все косые взгляды, ощущаемые каждым миллиметром кожи в дни, когда он вместе с дядей появлялся во Дворце. И, конечно же, за свою собственную неустроенную, незадавшуюся жизнь в столице.
Но пока что приходилось действовать, как дядя – затаиться, выжидать и копить силы. До тех пор, пока он – всего лишь ученик Лаконской Академии, о борьбе с династией дан-Энриксов нелепо даже думать.
Но, в конце концов, это всего семь лет. До выпуска он как-нибудь дотерпит. Тем более, что у него теперь есть _свой_ "дан-Энрикс". Который самим своим именем уполномочен был ответить Льюберту за все, что настоящие дан-Энриксы когда-то сделали с его отцом и дедом. Сначала Льюберт думал про себя, что слишком много чести для простолюдина – быть врагом Дарнторна. Но сейчас, рассматривая герб, он неожиданно проникся убеждением, что для самопровозглашенного "дан-Энрикса" сойдет.
"Значит, все-таки война" – подумал Льюберт с чувством внутреннего удовлетворения, почти забытого в последние недели.
И правда, чего ради он раскис? Отец же говорил ему, что в любом споре и в любой войне проигрывает только тот, кто сам смирился с поражением. Конечно, Сервелльд Дарнторн никогда не стал бы терпеть человека, отравляющего ему жизнь, будь то в Совете, на войне… или, к примеру, в Академии. Можно себе представить, что бы он сказал, если бы знал, что его сын готов сказаться заболевшим, только чтобы лишний раз не видеть своего врага. Да лорд бы просто не поверил в то, что речь идет о Льюберте!
Нужно не ныть, а сделать так, чтобы Пастух ушел из Академии, – подумал Льюберт с неожиданной спокойной трезвостью. И, разумеется, не сам ушел, а вылетел – с позором, с треском, чтобы все забыли о событиях, сопровождавших его поступление в Лакон, а помнили только о том, как опозоренный "дан-Энрикс" выходил за главные ворота, провожаемый насмешками и свистом.